Смотрящий за уровнем

В пятом классе Коля понял главное: мир держится на бумажках. Если у тебя есть справка — ты свободен. Если нет — прыгай через козла вместе со всеми и воняй потом козлом на математике, слушая, как классная руководительница занудным голосом объясняет: из одной трубы бассейн наполняется за пять часов, а из другой выливается за восемь. И ты должен вычислить, когда это бессмысленное сооружение наконец-то опустеет или наполнится, хотя всем нормальным людям и так понятно: надо просто перекрыть вторую трубу.
Коля с сочувствием смотрел на своих одноклассников. Они таскали мешки с формой, кедами, учебниками и тетрадями. После физры сидели на уроках мокрые, красные, благоухающие коллективным подростковым потом, как солдаты после марш-броска. Учителя морщились, открывали форточки, но запах въедался в стены.
Коля решил, что это не для него.
И не стал мелочиться на одну физкультуру. Он выбил себе освобождение от лазанья по канату и субботу целиком в личное пользование.
Как? Соображать надо.
Почему-то считается, что если всем взрослым для счастья нужно два выходных в неделю, то детям достаточно и одного. Взрослые работают, устают. Им нужно восстановить силы, сходить в гости, полежать на диване, выпить пива и подумать о высоком. У них, видите ли, жизнь сложная, нервная, ответственная.
А дети? Дети, по этой логике, не устают. Они же не работают, а просто учатся. Сидят за партами, слушают, пишут, иногда отвечают. Какая там усталость? Это ж не мешки ворочать. Им и одного выходного хватит за глаза.

Кто вообще это придумал?
Если копнуть историю школьного образования, выяснится любопытная вещь: школа никогда не жила своей жизнью, а плясала под дудку взрослых. В царской России дети учились шесть дней в неделю просто потому, что и взрослые шесть дней работали. Выходной был один — воскресенье. Школа зеркально отражала фабричный график: суббота была таким же рабочим днём, как и все остальные.
Советская власть эту традицию не просто сохранила — а укрепила. В 1940 году вышел знаменитый указ Президиума Верховного Совета СССР, который устанавливал восьмичасовой рабочий день и шестидневную рабочую неделю для всех. Выходной был только один — воскресенье. И школа, разумеется, подчинилась: дети учились шесть дней, потому что так работала страна. Никого не волновало, что детский организм устаёт быстрее взрослого, что внимание уже к пятнице падает, а в субботу ученики просто отсиживают номер. Была задача — воспитать дисциплинированного строителя коммунизма, который с детства врубает: отдых — это не право, а награда, и её надо заслужить.
Но в 1967 году случилось чудо: взрослым подарили второй выходной. Рабочая неделя стала пятидневной. Логика подсказывала: пора бы перестроить и школу. Начались споры, исследования, учёные мужи заспорили о пользе и вреде. Одни говорили: детям нужен второй выходной для восстановления, для семьи, для нормального детства. Другие возражали: программа большая, куда девать лишний материал, дети и так обленились. Министерство просвещения колебалось. В итоге — оставили всё как есть.

Коля не спешил становиться выразителем «общего мнения», а тихо и технично нашёл решение этого вопроса в личном масштабе.
В ноябре родители начали замечать странное: в начале недели ребёнок был живой и активный, гонял во дворе в футбол, делал уроки без напоминаний. К четвергу он сникал. А вечером в одну из пятниц с ним произошло «страшное»: он стоял на кухне, держал кружку с чаем, и вдруг — мягко, как кухонное полотенце, которое выкинуло белый флаг, — сполз на пол.
Мама заохала. Бабушка схватилась за сердце. Через минуту Коля открыл глаза и слабым голосом проговорил:
— Всё нормально. Просто голова закружилась.
— Может, врача? — забеспокоилась мама.
— Не надо, — ответил Коля, с трудом поднимаясь. — Само пройдёт.
Спектакль был отрепетирован до мелочей. Коля даже научился закатывать глаза ровно настолько, чтобы это выглядело натурально, но не пугающе.
Через месяц таких представлений родители поволокли его к врачу.
Докторша была строгая, в очках с толстыми линзами, и пахла от неё больницей так, что Коле на мгновение стало натурально тошно. Но он взял себя в руки. Вспомнил, что́ стоит на кону. Суббота. Священный день отдыха.
Докторша выслушала маму, коротко кивнула и приступила к делу: послушала, постучала, прищурилась.
— В пятницу? — уточнила она.
— В пятницу, — подтвердили родители.
— А в остальные дни?
— Нормальный, — осторожно сказал отец.
Она подняла глаза и посмотрела на Колю поверх очков. Коля сделал максимально честное лицо человека, который просто хочет жить и учиться, но организм, понимаете, даёт сбой.
— Я выпишу направление на анализы, — сказала докторша. — А пока рекомендую освободить ребёнка от занятий по субботам. Налицо явная перегрузка.
Она что-то записала и протянула маме справку.
В ней чёрным по белому было написано: «Рекомендовано освободить от занятий по субботам. На месяц». Внизу красовались печать и закорючка подписи — то есть всё, что делает бумагу документом.
— Давайте попробуем снять нагрузку, — добавила докторша. — Если не поможет — будем искать более глубокие причины.
Справку дали на месяц. Коля честно проспал первую субботу до обеда. На вопрос мамы «Ну как ты, сынок?» ответил с честными глазами:
— Слабость.
На второй неделе он начал мягко приучать родителей к мысли, что прогулки на свежем воздухе — лучшее от неё лекарство. Сначала выходил «буквально на пять минут». Потом — «на полчасика». И как-то незаметно лечебный маршрут удлинился до кинотеатра, пиццерии и прогулки по центру.
— Докторша сказала: мне нужен свежий воздух.
Родители кивали. Докторам виднее.
Через месяц Коля пошёл к докторше снова. Уже один, без родителей. Сделал то же честное лицо и сказал, что стало легче, но не до конца. Докторша вздохнула, посмотрела на него устало и продлила справку:
— Замучает эта школа детей…
Потом ещё раз. И ещё.
А дальше случилось интересное: школа привыкла.
Классная руководительница перестала выяснять, почему он прогуливает субботы. Затем перестала и отмечать его пропуски — он как бы был и не был на уроках одновременно. К шестому классу он окончательно исчез из субботы. Новая математичка как-то раз поинтересовалась причинами отсутствия, но ей сказали:
— Он такой болезненный, всё время в обморок падает. Пусть лучше дома отдыхает. Нам так спокойнее.
К седьмому это уже воспринималось как всем известная особенность: «Коля? А, он по субботам… ну, вы понимаете». К восьмому никто уже не задавал глупых вопросов.
Взрослые вообще не любят вникать, когда всё и так ясно.
Коля лежал на диване, смотрел в потолок и улыбался. Он понял главное: если у тебя есть бумага и печать — ты можешь всё. Остальное — дело техники.
Он ещё не знал, как именно применит это знание во взрослой жизни. Но чувствовал — обязательно пригодится.
В школе Коля, конечно, секрета никому не раскрыл. Не из жадности — из здравого смысла. Он рано понял простую вещь: если тайну знают двое, то знает весь класс, параллель, а там подтянутся и завуч с директором. Школьная информация вообще обладает странной физикой: распространяется быстрее звука, света и запаха котлет из столовой. Стоит одному шепнуть другому, что англичанка в молодости пела в ресторане, как к большой перемене это уже обсуждают шестиклассники, восьмиклассники и уборщица тётя Зина, хотя её в тот момент вообще не было в школе.
Поэтому на вопросы одноклассников Коля отвечал уклончиво, но с достоинством человека, несущего на себе печать недуга.
— Чего тебя по субботам нет?
— Врачи запретили перегрузки.
— Какие перегрузки? Сидеть за партой?
— Тебе, может, и легко сидеть, а у меня сосудистое.
Что именно у него было «сосудистое», Коля и сам толком не знал. Но слово звучало убедительно. В нём слышалось и медицинское образование, и скрытая угроза. После такого обычно уже не переспрашивали. А если кто-то особенно настырный пытался докопаться до сути, Коля смотрел на него с лёгкой усталостью человека, которому и без того тяжело, а тут ещё ты со своим любопытством.
Некоторые, правда, завидовали. Не самому Коле — кто ж станет завидовать человеку, который, по официальной версии, регулярно падает в обморок, — а его режиму. Особенно это чувствовалось по субботам, когда в пятницу после последнего урока весь класс жил в двух реальностях. Коля — в той, где завтра можно спать до обеда, потом идти гулять, в кино, есть пирожок с повидлом и жить как человек. Остальные — в той, где надо снова тащиться в школу к первому звонку, сидеть сонным птенцом над русским, алгеброй или историей и думать: кто вообще это придумал.
Иногда одноклассники пытались разведать почву.
— Слушай, а как ты это сделал?
— Что сделал?
— Ну… это.
— Что именно?
— Ну чтоб не ходить.
— Заболел, — коротко отвечал Коля.
И смотрел так, что продолжать было неудобно. Получалось, будто человек интересуется не справкой, а, скажем, чужой грыжей.
Был, правда, один рыжий шутник, который как-то на перемене громко сказал:
— А я тоже хочу такую болезнь, чтоб только по субботам!
Класс заржал. Коля тоже улыбнулся — спокойно, без обиды. Он вообще редко обижался на дураков: слишком много чести. Но про себя отметил, что именно таким людям и нельзя ничего объяснять. Они не понимают главного. Им кажется, что секрет в болезни. А секрет был не в болезни. Секрет — в оформлении.
Поэтому он хранил молчание и вёл себя разумно. В пятницу после школы не скакал при всех козлом по лужам, не носился с мячом под окнами учительской, не светился в субботу утром возле гастронома в бодром и цветущем виде. А если уж и попадался кому-нибудь на глаза, то делал лицо тихого выздоравливающего. Шёл медленно, смотрел вдаль, руки в карманах. Мог даже для убедительности слегка вздохнуть.
Одноклассники, конечно, что-то подозревали. Не могли не подозревать: Коля не выглядел человеком, которого вот-вот унесут на носилках. Но подозрение — это ещё не знание. А в школе, как и в жизни, побеждает не тот, у кого правда, а тот, у кого бумага.
И потому они продолжали по субботам сидеть на уроках, сонные и злые, а Коля в это время, может быть, уже ел мороженое в кинотеатре или неторопливо шёл по центру, наслаждаясь редким чувством: пока все живут по расписанию, ты один сумел договориться с судьбой отдельно.

Прошли годы. Коля вырос, вытянулся, обзавёлся взрослым лицом, на котором при желании можно было изобразить и задумчивость, и внутреннюю драму, и лёгкую интеллектуальную усталость. Школа закончилась, и вместе с ней простая, ясная эпоха, когда главной задачей было отвоевать для себя субботу. Теперь взрослая жизнь подступала с другой стороны — через слово «работа».
Работать Коля не хотел.
Не в высоком философском смысле, будто он отрицал труд как явление. Нет. Он с уважением относился к чужому труду, особенно если тот не касался его лично. Но идти на завод, вставать затемно, ехать в промёрзшем автобусе, переодеваться в раздевалке, пахнущей железом, мокрой ватой и мужской усталостью, потом восемь часов что-то точить, сверлить, таскать, сдавать, получать нагоняй, а вечером возвращаться домой с ощущением, что прожил день в долг, — такой вариант Колю не вдохновлял.
Особенно его раздражало, что взрослые говорили о заводе с какой-то обидной простотой, будто речь шла не о пожизненном приговоре, а о естественном ходе вещей.
— А куда тебе ещё? — спрашивал отец. — Мужик должен работать.
— На заводе люди всю жизнь нормально работают, — добавляла мать.
— И ничего, — вставлял кто-нибудь из родственников.
Вот это «и ничего» Коля ненавидел больше всего. Потому что за ним скрывалось всё самое страшное. «И ничего» означало: да, скучно, да, тяжело, да, жизнь пройдёт между проходной, столовой и телевизором, но ты не выделывайся. Все так живут. И ты проживёшь.
Коля, однако, давно уже понял: если все идут в одну сторону, это ещё не значит, что туда надо идти и тебе.
Он лежал вечерами на диване, смотрел в потолок — старый проверенный способ мышления — и решал главную задачу юности: как сделать так, чтобы взрослые признали твоё безделье не позором, а планом на будущее. Просто сказать: «Не хочу на завод» — было нельзя. Это звучало вызывающе, почти антиобщественно. Нужна была не лень, а конструкция. Не отказ, а замысел. Желательно с далёким горизонтом, редкой специальностью и словами, от которых простые люди сами немного пугаются и перестают задавать вопросы.
И однажды его осенило.

Название пришло сразу целиком, без черновиков, как будто давно лежало где-то в голове и ждало своего часа. В нём было всё, что нужно: солидность, научный размах, географическая даль, романтическая дымка и полная бытовая непроверяемость. Попробуй-ка, например, на кухне быстро уточни, чем именно занимается человек, связанный с мировым океаном. Это не слесарь, не токарь, не водитель погрузчика. Здесь уже требовался другой тон разговора.
На следующий день Коля осторожно запустил пробный шар.
— Я, может, учиться буду, — сказал он за ужином, ковыряя картошку с видом человека, который не просто ест, а обдумывает судьбу.
— Куда это? — насторожился отец.
Коля выдержал паузу. Такие вещи нельзя выкладывать сразу. Серьёзная мысль требует небольшого театра.
— Есть, — сказал он наконец, — направление. По линии океана.
Мать перестала есть.
— Какого ещё океана?
Коля посмотрел на неё почти с жалостью. Люди, прожившие жизнь вдали от воды, редко понимают масштаб.
— Мирового, — уточнил он.
За столом повисла тишина. Даже ложка бабушки, обычно стучавшая по краю тарелки без остановки, замерла в воздухе. Это был хороший знак. Значит, формулировка сработала.
— А при чём здесь ты? — первым пришёл в себя отец.
— Сейчас всё связано, — туманно ответил Коля. — Экология. Течения. Ресурсы. Перспективные исследования.
Слово «ресурсы» подействовало особенно хорошо. В нём слышалось что-то государственное, нужное стране и, возможно, даже секретное. А «перспективные исследования» вообще ставили разговор на ту высоту, где обычный человек уже не спорит, а только хмурится, потому что чувствует: его сейчас аккуратно выводят из зоны понимания.
Отец, конечно, попытался сопротивляться.
— У нас, между прочим, не Владивосток.
— А это неважно, — спокойно сказал Коля. — Сейчас специалистов готовят централизованно.
— Каких специалистов?
— По океану.
И снова замолчал, давая словам самим осесть в воздухе.
Чем хороша большая и туманная идея — она почти неуязвима. Когда человек говорит, что хочет устроиться в ЖЭК, ему можно задать сто конкретных вопросов. А когда он говорит про мировой океан, вопросы звучат как-то глупо. Что тут спросишь? Где именно этот океан? Почему он мировой? Нужны ли ему специалисты? Всё это как-то неловко. Сразу видна ограниченность кругозора.
Коля быстро понял, что напал на золотую жилу. В следующие недели он не спорил с родными, не бунтовал, не кричал, что завод — это могила таланта. Он действовал тоньше. Иногда мимоходом упоминал «океанологию». В другой раз оставлял на виду газету, раскрытую на статье про рыбные ресурсы или международную обстановку. Мог задумчиво сказать:
— Сейчас, кто вовремя войдёт в морскую тему, тот потом очень далеко пойдёт.
Куда именно пойдёт и почему для этого нужен именно океан, он пока не знал. Но звучало сильно.
Постепенно дома свыклись с мыслью, что у Коли не просто блажь, а, возможно, редкое призвание. Родственники пересказывали это друг другу с уважением.
— Он у них по морской части.
— В океан собирается.
— В институт какой-то специальный.
— На учёного, что ли.
— Ну, сейчас молодёжь пошла… раньше шли куда скажут, а теперь у всех глобус в голове.
Последняя формулировка Коле особенно нравилась.
Сам он в это время думал уже не о заводе, а о следующем шаге. Одного названия было мало. Как и в истории со справкой, успех решали детали. Любая хорошая легенда должна была обрастать мелочами: почему именно океан, почему именно институт, почему именно сейчас и, главное, какое всё это имеет отношение к юноше, который море видел разве что на картинках в журнале «Вокруг света».
Но тут Коля был спокоен. Если человек однажды сумел договориться с субботой, неужели он не договорится с океаном?
С океаном, правда, была одна трудность: он отсутствовал. Не в учебниках — там его было хоть залейся. Не на глобусе — там он вообще занимал подозрительно много места. Он отсутствовал в Колиной жизни. Вокруг были гаражи, пятиэтажки, частный сектор, заводские трубы, ларьки, автобусные остановки, сугробы по колено и лужи с радужной плёнкой. Максимум воды — Томь, да и та текла как-то без международного размаха. До мирового океана от неё было далеко и по карте, и по настроению.
Но Коля не зря уважал силу бумажки. Если реальность не совпадает с планом, надо не спорить с реальностью, а правильно её оформить.
Он начал с литературы. Сходил в библиотеку и выбрал несколько книг с такими названиями, чтобы уже по корешку было видно: человек думает масштабно. Что-то про океанические течения, морские экспедиции и с картинкой батискафа на обложке. Читать всё это подряд он, конечно, не собирался. Коля вообще не был фанатиком ненужного труда. Его интересовала не суть, а внешний контур знания — ровно настолько, чтобы в нужный момент вставить слова «шельф», «течение», «биоресурсы» и посмотреть на собеседника так, будто это не слова, а ключи от новой эпохи.
Книги он раскладывал дома с точным расчётом. Не демонстративно, а как бы случайно. Одна лежала на столе. Другая — на подоконнике. Третья — возле дивана, раскрытая примерно на середине, словно он только что оторвался от чтения, потому что позвали ужинать. Иногда он даже делал в тетрадке какие-то пометки. Не слишком много, чтобы не вызвать подозрений, но и не слишком мало, чтобы всё выглядело серьёзно. Со стороны создавалось впечатление, будто юноша действительно занят внутренней подготовкой к чему-то большому и солёному.
Родители сперва присматривались.
— Ты это читаешь? — спрашивала мать с такой осторожностью, будто боялась спугнуть редкое явление природы.
— Надо, — коротко отвечал Коля.
Слово «надо» взрослые уважали. В нём слышалось что-то правильное. Если человек сам себе говорит «надо», значит, может, ещё и выйдет из него толк.
Отец относился строже.
— А кем ты будешь потом? — спрашивал он.
Коля не любил вопросов, которые требуют конкретики раньше времени. Конкретика — враг хорошей конструкции. Но кое-что к этому моменту он уже нащупал.
— Специалистом, — говорил он.
— Каким ещё специалистом?
— По мировому океану.
Отец раздражался:
— Что ты всё заладил — по океану, по океану. Должность-то какая?
Вот тут требовалось не дрогнуть. Коля слегка щурился, как люди науки, которых утомляет бытовая прямолинейность, и отвечал:
— Профиль может быть разный. Исследовательский. Аналитический. Может, экспедиционный.
Слово «экспедиционный» действовало прекрасно. После него сразу представлялось что-то серьёзное: карты, приборы, люди в штормовках, радиосвязь, секретные папки, чай в металлических кружках. Человек, который мог стать экспедиционным, уже не выглядел бездельником. Он выглядел кадром.
Правда, оставался неприятный вопрос: куда поступать. Сказать «в институт мирового океана» было красиво, но рано или поздно кто-то мог поинтересоваться, в каком именно городе находится это учреждение и существует ли оно на твёрдой земле, а не только в Колином замысле. Поэтому он начал готовить почву заранее.
Сначала разговорами.
— Сейчас, — говорил он как бы между прочим, — страна будет разворачиваться к морям.
— К каким ещё морям? — удивлялась бабушка.
— Ко всем, — терпеливо отвечал Коля. — У нас огромный потенциал.
Слово «потенциал» тоже было удачное. Им можно было прикрыть любую дыру в аргументации. Когда нечего сказать по существу, всегда выручает потенциал.
Потом он подключил географию. Стал чаще заглядывать в атлас. Мог неожиданно спросить за ужином:
— А вы вообще понимаете, какое значение имеют проливы?
Родные, конечно, не понимали. Да и Коля, если честно, понимал не вполне. Но вопрос сам по себе производил впечатление. Он переводил разговор на ту территорию, где выигрывает не знающий, а уверенный.
Иногда он для надёжности вплетал в речь названия далёких городов.
— Во Владивостоке сильная школа.
Или:
— В Калининграде тоже есть такое направление.
Или даже:
— По Мурманску надо ещё уточнить.
После таких фраз домашние окончательно переставали воспринимать историю как фантазию. Фантазия — это когда человек говорит: «Хочу уехать к морю». А когда он произносит «по Мурманску надо уточнить», это уже похоже на подготовительную работу.
Коля вошёл во вкус. Он почувствовал то знакомое сладкое ощущение, которое когда-то испытывал со справкой: мир снова начинал поддаваться, если нажимать не лбом, а формулировками. И главное — всё происходило законно. Он не дрался с судьбой, не кричал, не протестовал. Он просто шаг за шагом создавал вокруг себя такую интеллектуальную дымку, в которой завод начинал выглядеть слишком грубым, слишком местным и даже в каком-то смысле неприличным вариантом.
Родственники, правда, ещё пытались цепляться за землю.
— А если не поступишь? — спросила как-то мать.
— Почему не поступлю? — спокойно удивился Коля.
— Ну… конкурс.
— Будем работать.
Это «будем работать» прозвучало так уверенно, что мать сразу успокоилась, не заметив главного: под словом «работать» Коля в данном случае имел в виду вовсе не завод. Он имел в виду дальнейшую работу над легендой.
Постепенно вокруг него сложилась новая репутация. Раньше он был просто мальчик с загадочной субботней слабостью. Теперь — молодой человек с морским уклоном. В глазах соседей, тёток, случайных знакомых и дальних родственников это звучало почти благородно. Кто-то говорил:
— У них сын по науке.
Кто-то уточнял:
— На океанолога вроде.
Кто-то, путая, сообщал:
— В мореходку собирается.
Коля никого не поправлял. В таких делах лишняя точность только вредит. Пусть каждый понимает в меру своего образования.
Главное было достигнуто: завод перестал быть единственным очевидным маршрутом. Взрослые уже не говорили: «После школы пойдёшь туда-то». Они начинали говорить иначе, осторожнее:
— Ну, сначала пусть со своим океаном разберётся.
А это уже была победа. Потому что как только человек добивается права «разобраться», он выигрывает время. А время — это, как Коля давно понял, самая ценная справка из всех возможных.

Но время, как выяснилось, тоже не бесконечно. Родители могли сколько угодно уважать слова «океан», «наука» и «перспективное направление», но в какой-то момент даже самая туманная мечта должна была предъявить хоть что-нибудь вещественное. Не обязательно диплом, конечно. Для диплома было ещё рано. Но хотя бы бумагу. Справку. Вызов. Письмо. Что-то такое, на что можно посмотреть и сказать: да, дело движется, человек не болтает попусту, а уже включён в процесс.
И вот тут Коля почувствовал знакомое, почти родное возбуждение. Разговор наконец переходил на его любимую территорию — в область документов.
Вечером, когда дома уже стихло, он сел за компьютер. Мать на кухне перекладывала что-то из кастрюли в кастрюлю, отец смотрел телевизор, где кто-то с умным лицом говорил о международной обстановке, а Коля в своей комнате открыл чистый документ и собрался слегка подправить ход отечественной бюрократии.
Никаких чужих бланков он не искал. Это было бы уже не искусство, а халтура. Всё должно было быть сделано своими руками — аккуратно, убедительно, с уважением к форме. Он давно понял: официальность рождается не из печати, а из уверенности. Если человек твёрдо знает, как должна выглядеть бумага, он и без всякой канцелярии создаст вокруг текста нужную атмосферу — так, что другой уже не решится спрашивать — откуда это всё взялось.
Сначала он долго подбирал название учреждения. Просто «Институт мирового океана» звучало слишком коротко и потому подозрительно. Серьёзные учреждения коротко не называются. У серьёзного учреждения обязательно должно быть что-то вроде «научно-исследовательский», «проблемный», «координационный», «мониторинговый», а лучше — всё сразу. После нескольких проб он остановился на варианте, который сам по себе вызывал лёгкую административную слабость: Научно-исследовательский институт проблем уровня Мирового океана.
Прекрасное было название. Длинное, бессмысленное и потому убедительное. Пока дочитаешь до конца, уже устанешь сомневаться.
Ниже Коля набрал московский адрес. Не настоящий, конечно, а такой, каким его представлял человек, никогда не бывавший в научных институтах, но твёрдо веривший, что они где-то существуют: улица с солидным названием, дом с дробью, индекс, телефон через дефисы. Всё это он расставил по странице с такой тщательностью, будто собирал не письмо, а пропуск в новый мир.
Потом подумал и добавил в шапку номер исходящего документа:
№ 14/7-ОК.
Почему именно такой — он и сам бы не объяснил. Но это был хороший номер. В нём чувствовалась жизнь учреждения: будто до этого уже существовали и тринадцать, и шесть, и целая папка других бумаг, а значит, письмо не упало с неба, а вышло из налаженного делопроизводства.
Дальше шёл текст.
Коля писал его медленно, почти нежно, с тем особым удовольствием, которое испытывает человек, создающий ловушку не для дураков, а для порядка вещей. Он избегал явной нелепости. Нельзя было прямо написать: «Просим принять на работу Николая такого-то для наблюдения за уровнем мирового океана в Кемерово». Это вызвало бы смех даже у самых закалённых секретарш. Нет, надо было действовать тоньше — так, чтобы смысл расплывался, но важность сгущалась.
В итоге письмо получилось примерно такого духа: в связи с актуальностью вопросов, связанных с измерением уровня Мирового океана, а также с необходимостью учёта перспективных гидрологических параметров в системе муниципального планирования, институт считает целесообразным рекомендовать гражданина Николая такого-то для работы в качестве ответственного исполнителя по направлению, связанному с мониторингом изменений уровня Мирового океана на территории города Кемерово.
Коля перечитал текст и остался доволен. Бумага получилась именно такой, как надо: ни один человек в здравом уме не смог бы внятно объяснить, что именно требуется от Николая, но каждый чувствовал бы, что речь идёт о чём-то, по всей видимости, государственно важном.
Особенно хорошо удалась формулировка «на территории города Кемерово». В ней заключалась вся прелесть документа. Она как бы заранее снимала возможное недоумение: да, океан, да, мировой, да, Кемерово — и что? Указано же чёрным по белому: на территории города. Значит, у вопроса есть территориальная привязка, а у всякой территориальной привязки должен быть ответственный.
Потом Коля распечатал письмо.
Белый лист с ровным текстом, шапкой, номером и датой мгновенно преобразился. На экране это ещё была фантазия. На бумаге — уже обстоятельство. Коля подержал лист в руках и испытал почти физическое чувство правоты. До чего же всё-таки бумага меняет природу вещей. Был человек без планов. Стал кандидат, рекомендованный институтом.
Оставалась последняя деталь — московский след.
Тут помог знакомый. Не близкий друг и не участник заговора, а просто человек, который иногда ездил в столицу и не страдал чрезмерной пытливостью. Таких Коля ценил. Любопытный помощник хуже врага: враг хотя бы идёт напролом, а любопытный обязательно всё испортит вопросами.
— Надо письмо кинуть в Москве, — сказал ему Коля.
— Какое письмо?
— Обычное.
— Зачем в Москве?
— Так надо.
Знакомый пожал плечами. Мир полон чужих странностей, и не все они требуют объяснений. Через несколько дней конверт с аккуратно вложенной бумагой отправился в путь — не из Кемерово, где на нём осела бы местная пыль и местное недоверие, а из Москвы, которая придаёт любой бумаге дополнительный вес, как свинцовая печать.
Коля ждал спокойно. Он не строил иллюзий, будто администрация немедленно кинется искать ему кабинет с табличкой «Ответственный по мировому океану». Нет. Он понимал аппарат лучше. Аппарат редко делает что-то быстро и по существу. Но у него есть слабость: он боится официального текста. Если в городскую администрацию приходит письмо из Москвы, написанное правильным тяжёлым языком, первое движение у людей там не рассмеяться, а насторожиться. А вдруг это действительно надо? А вдруг где-то уже что-то знают, а мы тут сидим, как дураки, без ответственного по уровню мирового океана?
И в этом была вся красота.
Коля заранее представлял, как это письмо вскрывают. Секретарь смотрит на штемпель. Потом на шапку. Потом морщит лоб на словах «гидрологические параметры». Потом несёт начальству. Начальство читает. Ничего не понимает, но делает вид, что в принципе понимает. Бумагу не выбрасывают — слишком уж солидно оформлена. Её передают дальше. На ней появляются карандашные пометки. Может быть, даже ставят входящий номер. А входящий номер — это уже почти новая форма жизни.
Дома в это время никто ничего не знал. Родители жили спокойно, думая, что сын, как и обещал, «работает» над будущим. И в некотором смысле не ошибались. Коля действительно работал. Не на заводе, конечно. Не у станка. А там, где у него всегда получалось лучше всего: в зоне тонкой настройки реальности под собственные нужды.
Он ждал не чуда, а отклика. Хотя бы маленького. Хоть какого-нибудь движения в ответ. Потому что когда система отвечает, даже уклончиво, она уже признаёт сам факт твоего существования. А дальше с ней можно иметь дело.

И однажды в городской администрации города Кемерово получили письмо из Москвы, в котором с полной серьёзностью предлагалось использовать Николая — молодого человека с морским уклоном и хорошими перспективами — по линии измерения уровня мирового океана на территории города.
С этого момента океан, которого в Кемерове отродясь не было, перестал быть пустой мечтой. Он стал входящей корреспонденцией.
Секретарша Людочка, тридцати двух лет от роду, с причёской, которая держалась на лаке крепче, чем некоторые браки на общей жилплощади, разбирала входящую корреспонденцию. Платёжки, указания из области, жалобы на плохую уборку прошлогоднего снега, пара писем от пенсионеров с просьбой разобраться с соседом, который ставит машину на газоне. Всё как всегда.
И вдруг — конверт. Плотный, белый, с московским штемпелем. Обратный адрес: Научно-исследовательский институт проблем уровня мирового океана. Людочка даже присвистнула тихонько. Про мировой океан она, конечно, слышала. В школе проходили. Но чтобы институт, да ещё и проблем уровня — это звучало.
Она его аккуратно вскрыла, достала лист, пробежала глазами текст. Там было много умных слов: «гидрологические параметры», «мониторинг изменений», «муниципальное планирование», «реперные точки». И фамилия — Смирнов Н. И., рекомендуемый для использования на территории города Кемерово в качестве ответственного исполнителя по направлению.
А в самом низу, перед подписью, мелкими буквами, были напечатаны контактные данные:
Контактное лицо: Смирнов Николай Иванович
Адрес для связи: г. Кемерово, ул. Весенняя, д. 14, кв. 134
Телефон: 25-44-16 (после 19:00)
Она отнесла бумагу заместителю главы по общим вопросам, Петру Петровичу, человеку солидному, с брюшком и такой репутацией, что к нему даже тени не входили без стука. Пётр Петрович надел очки, прочитал, снял очки, почесал переносицу, снова надел, прочитал ещё раз.
— Это что за институт? — спросил он у Людочки.
— Московский, — уверенно ответила та.
— Вижу, что московский. А что хотят?
— Так написано же, — Людочка ткнула пальцем в текст. — Рекомендуют использовать гражданина Смирнова. Для мониторинга.
— Чего мониторинга?
— Уровня океана.
Пётр Петрович посмотрел на Людочку так, будто она предлагала ему пройти по коридору босиком. Потом снова уставился в бумагу. В самом низу стояла подпись — размашистая, нечитаемая, с завитушками. Такими подписями обычно подписывают что-то очень важное, чтобы нельзя было подделать.
— А при чём тут Кемерово? — спросил он наконец. — У нас тут океан где?
— Наверное, везде, — пожала плечами Людочка. — Он же мировой. Значит, и у нас тоже. И потом, — она ткнула пальцем в контактные данные, — у них тут уже и рекомендации есть. Адрес местный, и телефон. Видно, готовились серьёзно.
Пётр Петрович тяжело вздохнул. Спорить с логикой секретарши было бесполезно, особенно когда она чувствовала в бумаге московскую силу. Да и вообще, в последнее время из столицы шли такие документы, что проще было кивать и исполнять, чем вникать. Мало ли, вдруг это новая госпрограмма, а они тут сидят, умничают.
— Ладно, — сказал он. — Пусть этот Смирнов зайдёт. Разберёмся.

Через два дня Коля появился в приёмной и вежливо спросил, к кому обратиться по вопросу измерения уровня мирового океана. Людочка, услышав фамилию, обрадовалась:
— Присаживайтесь! У нас всё готово.
Через полчаса Коля вышел из кабинета Петра Петровича с двумя документами. Первый — официальное распоряжение администрации о выделении «специалисту по мониторингу уровня Мирового океана» необходимых ресурсов. Второй — удостоверение, где было написано, что Смирнов Николай Иванович является ответственным исполнителем по направлению «Мониторинг изменений уровня Мирового океана на территории города Кемерово». Подписи и печати стояли, всё было красиво.
А ещё ему выдали три ярко-синих комбинезона с нашивкой «Служба мирового океана» (Людочка специально заказывала их в ателье, когда поняла, что без формы никак), двух подсобников и открытый лист на проведение работ по городу.
Коля вышел на улицу, поднял голову к небу и улыбнулся. Техника сработала безотказно. Пошевели мозгами — и мир готов сотрудничать.

На следующий день они начали с Главпочтамта. Место людное, статусное. Коля лично выбирал стену — парадную, хорошо освещённую, чтобы каждый прохожий видел: здесь работает серьёзная служба. Подсобники развернули лестницу, приложили трафарет, Коля красиво вывел синюю полоску и написал: «Уровень Мирового океана — 140 м».
Работа спорилась. И тут, как назло, появился он.

Будущий драматург мирового масштаба шёл мимо Главпочтамта по проспекту Советскому с томиком Бахтина в руке, погружённый в свои невесёлые мысли.
Левым полушарием он размышлял о модальности развития линии действия в греческой трагедии Эсхилопа: «Если бы Кронос, сам того не зная, вместо камня, имитирующего младенца Зевса, съел бы священного пса Кербера? Что, если бы Рея подсунула ему трёхглавого пса под видом ребёнка? И кто бы тогда охранял его в Тартаре после низвержения туда Зевсом?».
Правое же, разрываясь в когнитивном диссонансе, было занято мучительным вопросом: «Где достать свежее пиво?» Бар театра «Ложа» был ненасытен в любви к пиву, как богиня Афродита к амурным утехам, и третий день подряд сидел в глубокой тоске, без пенной амброзии. Актёры роптали, клиенты приходили со своим, а в кассе завелась досадная пустота.
На углу здания Главпочтамта он увидел трёх молодых людей в ярко-синих хлопчатобумажных комбинезонах с надписью: «Служба Мирового океана». Возле них стояла маркшейдерская тренога, какие-то ящики и другие непонятные штуки.
– Ой, что это вы тут делаете? Молодые люди… вы из какой организации? – спросил бдительный Гришковец, отпустив на время Кербера погулять. После случая с лётчиком Коневым, когда его на три круга допросили все силовики Кемерово, он был начеку, видя всё необычное. Как пограничная овчарка, которая однажды упустила нарушителя и теперь готова облаять каждую тень.
Шедший рядом прохожий отреагировал вместо рабочих:
– Вы что, читать не умеете? У них же на спине всё написано: они из конторы Мирового океана.
Ребята, ища подходящее место для нанесения надписи, прикладывали к разным участкам стены какой-то трафарет, который постоянно съезжал и предательски стремился свернуться в трубочку.
– А что это вы на стене рисуете? У вас разрешение есть? – не мог успокоиться подозревавший всех и во всём директор театра «Ложа».
– Они отмечают, где находится уровень Мирового океана, то есть уровень моря, – объяснила уже другая проходящая мимо женщина в синем плаще. – На случай наводнений и паводков, – добавила она, удаляясь.
– Вы чего такое говорите – где мы, а где море! – Евгений окончательно перестал что-либо понимать.
– А про сообщающиеся сосуды вы в школе разве не учили? Вся водная система планеты соединена. Вы бы лучше помогли, – строго отчитал Евгения ещё один прохожий горожанин, дядька в сером свитере с коричневым портфелем и тубусом, по виду – старший преподаватель кафедры теоретической механики из политеха.
Немногословный сотрудник именитого института наконец-то обратил внимание на Гришковца и доверил ему плотно прижать к стене нижнюю часть трафарета. А маляр в это время, высунув от напряжения кончик языка, старательно обвёл тонкой кистью синюю горизонтальную полосу сантиметров двадцать в длину и написал рядом: «уровень м. океана – Кемерово – 140 м. Инспектор №17/169». Неловкий с детства Евгений умудрился тут же залезть большим пальцем в краску и нечаянно оставил свой отпечаток на стене чуть ниже синей линии.
Рабочие в синих комбинезонах поморщились, но стирать отпечаток не стали.

С тех пор Гришновец стал замечать странные надписи на стенах города. Раньше он ходил по улицам, уткнувшись в свои мысли, и ничего не видел, а теперь словно пелена упала с глаз. Или краска проявилась — кто знает.
На цирке, чуть выше служебного входа, синела аккуратная строчка: «Уровень относительно Эвереста – 8699 м. Инспектор №17/169». Гришковец остановился, прикинув в уме: Эверест — восемь с лишним тысяч, Кемерово — где? Разница впечатляла. Но почему именно цирк? Может, здесь самая высокая точка города? Или просто удачное место для наблюдения за гималайскими вершинами? Он представил себе клоуна с барометром и усмехнулся.
На пятой поликлинике, рядом с табличкой «Женская консультация», кто-то вывел: «Уровень дрейфа: –15 м. Отметка № 15/79». Тут Гришковец задумался серьёзнее. Дрейф — минус пятнадцать метров. Значит, он где-то глубоко, под землёй, ниже фундамента, ниже грунтовых вод, и только иногда поднимается, как вода в колодце. А может, это шкала, по которой измеряют настроение пациентов в очереди. Минус пятнадцать — это много или мало? Он не знал, но надпись запомнил.
Почтамт теперь он обходил стороной. Не потому, что боялся, а потому что всякий раз, глядя на ту самую стену, видел не только синюю полоску и цифры, но и свой собственный отпечаток пальца, который так никто и не стёр. Отпечаток выглядел сиротливо и в то же время значительно, как подпись под важным документом. Гришковец всякий раз отводил глаза, но чувство, что он к чему-то причастен, его возвышало.
И вот однажды, возвращаясь с репетиции, он увидел это.
На углу здания, там, где стена театра «Ложа» выходила на узкий переулок, почти незаметный с главной улицы, синей краской было выведено:
«Таганка +10. Реперная точка № 17/1001»
Гришковец замер.
Таганка. Театр на Таганке. Легенда. Любимов, Высоцкий, Филатов, Золотухин — имена, которые гремели на всю страну, а для него, режиссёра из Кемерово, звучали как заклинания из другого мира. И вот теперь, на стене его театра, кто-то написал: «Таганка +10».
Плюс десять. К чему? К мастерству? К успеху? К тому самому незримому рейтингу, о котором он иногда думал, но никогда не решался спросить вслух?
Гришковец подошёл ближе, потрогал надпись пальцем — краска высохла, значит, висит давно. Он оглянулся, будто ожидая увидеть автора, но двор был пуст. Только кошка перебежала дорогу и скрылась в подворотне.
В голове у Гришковца что-то щёлкнуло, развернулось и запело. Если это рейтинг — значит, его театр оценили. Если это координата — значит, его театр вписан в ту самую странную карту, которую кто-то чертит по городу. И то и другое было лестно.
Он простоял у стены минут десять, разглядывая надпись, словно надеялся, что она проявит себя ещё как-то — начнёт светиться, заговорит, объяснит. Но надпись молчала. Просто синие буквы на серой штукатурке.
Он вздохнул, усмехнулся своим мыслям и пошёл в театр. Надо было готовиться к вечернему спектаклю. Но мысль о «плюс десяти к Таганке» прочно засела в голове.
Через неделю он уже не сомневался: это знак. Ну не может быть, чтобы просто так, ни с того ни с сего, на стене театра появилась такая надпись. Кто-то там, наверху, в театральных кругах, заметил, оценил, сравнил. И вынес вердикт: «Ложа» плюс десять к Таганке. По каким параметрам? По духу? По смелости? По количеству гениальных идей на квадратный метр? Неважно! Важно, что оценили!
Гришковец решил, что это надо отметить. Как следует.
Закупил дефицитных продуктов. Достал через знакомых финскую водку «Finlandia», раздобыл копчёную колбасу, шпроты, голландский сыр и даже баночку маслин — роскошь по тем временам невероятную. Всё это богатство он принёс в театр и объявил:
— Сегодня после спектакля банкет. Для своих. Есть повод.
Актёры переглянулись, но спорить не стали. Повод — так повод. Тем более с финской водкой.
На банкет собрались только близкие люди: артисты, звукарь, пара друзей из университета и ещё несколько человек, которых Гришковец считал соратниками по духу.
Водка лилась рекой, колбаса таяла во рту, маслины исчезали с невероятной скоростью. Гришковец сиял. Он принимал поздравления, скромно отмахивался, но внутри у него всё пело.
И тут Володя, завкафедрой теоретической механики, человек с математическим складом ума и полным отсутствием театральной интуиции, спросил:
— Женя, а по какому поводу, собственно, гуляем? Ты чего-то недоговариваешь.
Гришковец загадочно улыбнулся, допил рюмку, встал и торжественно повёл гостя к выходу.
— Сейчас, Володя, ты сам всё увидишь. Это надо видеть своими глазами.
Они вышли в переулок. Гришковец с драматическим жестом указал на стену:
— Вот! Смотри! «Таганка +10». Наконец-то наш театр оценили!
Володя посмотрел на стену. Прищурился. Потом повернулся к сияющему театралу и медленно, с расстановкой, произнёс:
— Женя… А ты не думал, что это может быть… ну, не рейтинг? Таганка — это же ещё и район Москвы. Таганский холм. Там высота над уровнем моря, кажется, примерно сто тридцать метров. А наше Кемерово — сто сорок. Разница — плюс десять. Может, это просто геодезическая отметка?