Кемерово, где твой "Дельфин"?

А рыбы в Томи в те времена было столько… Клевала на всё, что ни брось.
Взял он у соседа удочки, плетёное лукошко для улова — и пошёл рыбачить прямо на берег, рядом с домом. Безо всяких планов на улов, а просто так: чтобы раз и навсегда закрыть больной вопрос.

Жена, как верная тень, сразу за ним увязалась. Хотя он никогда и не рыбачил, но, как всякий настоящий сибиряк, с рождения имел представление, как это делается. Пришёл на берег, расположился, насадил наживку на крючок, поплевал на неё, закинул удочку, посидел немного — и вытащил пескаря, не сказать чтобы маленького:
— Вот, добыча. Коту — в самый раз.

Закинул удочку ещё раз — снова пескарь, и так наловил он их с десяток. Не трофеи, конечно, но, как говорится, коту на ужин подойдут. Рыбки негромко шлёпались в плетёной корзинке, создавая звук, похожий на звон монет. И вот, при очередном забросе, его удочка вдруг так изогнулась, что он едва не упустил её из рук. Сердце забилось быстрее — на крючке оказалась какая-то серьёзная добыча.
Очередной пескарик, видимо, схватил наживку, но на него тут же набросилась крупная хищница — щука!
Не будем утомлять читателя деталями упорной борьбы передовика торговли с природой, но вытянуть её на берег ему удалось. Чудом не перекусила леску. Бывалые рыбаки подтвердят: новичкам часто везёт. Настоящая красавица, достойная уважения, килограмма на три с гаком.

Да, умели делать в Советском Союзе хорошую леску — такую, что не всякая щука могла перекусить. Не то что нынче. На радостях он даже не стал вынимать крючок из пасти щуки, а просто перерезал леску ножом, бросил рыбу в плетёную корзинку к пескарям — и пошли они со Светланой Ивановной домой. Она взяла его под ручку, прижалась к нему, как тростинка, всеми своими ста килограммами — в знак любви и уважения. Идут они такие важные, словно настоящие герои: будто выловили не простую щуку, а редкостного тайменя. За километр видно, когда баба своим мужиком гордится. Удочки — на плече, в руках тяжёлая корзина, где щука бьётся, но, к сожалению, по пути не встретили никого из знакомых. Плохой знак. Ну да ладно — бывает.

Пришли домой. Кот вокруг них круги нарезает — свежую рыбу чует, о сапог хозяйский трётся, мурлычет весёлую песню: на уважение к добытчику и свой зверский аппетит намекает. Карп Поликарпович ему пару пескарей откинул, а остальных в погреб спустил — на будущее. А щуку прямо в той плетёной корзинке оставил на столе в сенях. «Пусть, — думает, — окончательно окочурится, а то живую рыбу разделывать — это какое-то живодёрство». И пошёл по хозяйству подсуетиться да печь растопить.
Возвращается — а корзинки-то на месте и нет. Обыскал он сени вдоль и поперёк: под столом, за диваном, даже заглянул в старый сундук, который никто давным-давно не открывал. Смешно сказать, но сени-то всего шесть квадратных метров!

Тем не менее корзинки нигде не было. И это факт. Конечно, подозрения сразу пали на кота, который с довольной мордой наблюдал за происходящим. Но при здравом размышлении стало очевидно: не мог он эту щуку утащить — слишком уж она была для него тяжёлой. Да и где тогда лукошко?

Карп, как человек сугубо материалистических взглядов на мир, хмурясь, начал осматриваться вокруг — и взгляд его упал на открытое окно. Ветер тихо шевелил занавески, и в этот момент ему пришло в голову невероятное предположение: «А не выпрыгнула ли щука в окно?»
Выглянул в окно — но, конечно, щуки там не обнаружил. Как, впрочем, и корзинки. Всё было чисто.
Пошёл он на всякий случай с вопросом к жене в дом:
— Света, ты щуку, случаем, не видела?
— Ты же сказал, что сам почистишь! Я уже и котлеты готова жарить. Куда дел?
— Да сам не знаю. Поставил в сенях на стол, а теперь найти не могу. Ерунда какая-то…

Вернулись они в сени вместе. Смотрят — а корзинка-то вот она, на столе стоит, словно никуда и не пропадала. Светлана Ивановна взглянула на него укоризненно: «Вроде и не пил сегодня, а чудит…»
А Карп Поликарпович сразу сообразил: дело здесь непростое — и заглянул в корзинку. Щука была на месте, да только мерцала: то проступала, то исчезала. Другой бы на его месте сказал: «Какая тут необычность? Простой оптический обман зрения», — и принялся бы быстрее чистить рыбу. Но наш герой сразу смекнул: щука эта не простая, а волшебная.

Накинул он пиджак на плечи и говорит жене:
— Я на реку мигом сгоняю — щуку выпущу, и назад.
И показал ей, что с рыбиной происходит. Человек он был образованный — всё-таки в кооперации трудился, сказки Пушкина читал — и понимал: с волшебством шутки плохи, надо бы от него держаться подальше. Избавиться — да поскорее.

Как только Светлана Ивановна увидела, что с рыбиной творится, она тоже всё сразу ухватила — и начала прикидывать, какие выгоды через это можно получить. В торговле ведь работала, а не в больничке. Руки в бока — и, удивившись такому неожиданному решению мужа, спросила грозным голосом:
— С чего это ты решил её выпустить? А со мной посоветоваться? Забыл, что ли?
— Нет времени объяснять. Она сейчас может концы отдать. Спешить мне нужно на речку.

Светлана Ивановна мгновенно оценила ситуацию и решительно перегородила мужу выход с веранды:
— Не пущу, ирод проклятый. Ты и так мне всю жизнь испортил. У других мужики как мужики, а мой — ну чисто малахольный! Раз в жизни выпал ему шанс, так он готов и его просвистеть! Значит, так! Пущай эта рыбина, если хочет назад в реку, сначала мне шубу достанет — цигейковую, в пол, потом мотоцикл с коляской — «Урал», — шальная баба на секунду задумалась, чего бы ещё потребовать, — и путёвку на двоих в Крым по профсоюзной линии пусть организует. А иначе — я из неё щас в момент котлет наделаю. А может, она никакая и не волшебная, а просто голову нам морочит. Пусть докажет!

Карп Поликарпович кратко и доходчиво донёс до жены всё, что думал и о ней, и о её мелкомещанских замашках, но в силу того, что русский язык временами бывает ох как суров, приводить здесь его речь полностью, по вполне понятным обстоятельствам, мы не можем. Скажем мягко — смысл был такой:
— Уйди с дороги, дура!

Решительно отодвинул он её сильной рукой от двери — так, что отлетела она прямиком в угол веранды, только юбками шурхнула. А сам подхватил лукошко наперевес и вышел во двор, даже не оглянулся. За спиной ещё слышалось, как Светлана Ивановна сопит и собирается продолжить выступление, но Карп Поликарпович уже «выключил звук» — встречается у некоторых мужчин такая полезная внутренняя кнопка.
Тропа к Томи была знакомая, натоптанная, как дорога к магазину в «получку»: по ней ходили и за водой, и бельё полоскать, и просто постоять — поглядеть, как река живёт. Ветки ивняка у берега свисали низко, будто подслушивали, и вода там была тёмная, тяжёлая, неразговорчивая — Томь вообще лишних слов не любит. Карп Поликарпович спустился к песку, присел на корточки, аккуратно поставил лукошко — как товар на прилавок — и на миг задержал дыхание: сейчас ведь не щуку выпускать — сейчас, можно сказать, лихо отводить.

Достал щуку из корзинки, отряхнул её от налипших соринок, посмотрел ей в уже чуть затуманенные глаза и сказал на прощание:
— Ну, ты уж это… зла на Светку не держи. Баба она хорошая, домовитая, но — дура. Это — да! Сам знаю. У нас такое сочетание в бабах часто случается. В общем, плыви себе с богом и больше не попадайся.
И выпустил её в речку. Щука неуверенно качнулась в воде — ослабла она сильно за то время, что пробыла в лукошке, — повела боком, словно вспоминала, как быть рыбой, потом всё-таки восстановила равновесие, взмахнула хвостом и ушла на глубину, оставив на поверхности короткую рябь, будто кто-то махнул Поликарповичу: «Бывай, мужик».
Карп посмотрел ей вслед, вытащил папиросину, размял её между пальцами, привычно постучал по краю — чтоб табачок осел, — и прикурил, прикрывая огонёк от ветра. Дым пошёл ровной струйкой, сразу смешался с сыростью реки, и ему отчего-то стало спокойно, как после хорошо сделанной работы: сделал дело — и порядок. Постояв немного на берегу, глядя на чёрную, молчаливую поверхность воды, с лёгким сердцем он направился обратно домой.

Пришёл — а жена с ним, конечно, не разговаривает. Обижена она, видите ли. Так и легли спать, как сердитые медведи — каждый в своём углу.

Наутро Светлана Ивановна, как всегда, проснулась первая — хозяйство само себя не поднимет. Потянулась, зевнула, посмотрела мельком на руки — и застыла в недоумении. Память у Светланы Ивановны была отличная: вчера на пальце точно ничего не было — хоть протокол составляй. А тут — пожалуйста: на среднем пальце правой руки сидело незнакомое кольцо — серебряное, с мелким, мастерски выполненным по всему ободку узором, похожим на чешую. В крошечных ложбинках темнела чернь, и от этого рисунок будто дышал: чуть повернёшь кисть — то блеснёт, то спрячется.

Светлана, не веря глазам, покрутила ладонью, силясь вспомнить: «Откуда ты взялось?» — но в памяти так ничего и не всплыло. Она попробовала стянуть кольцо, чтобы рассмотреть со всех сторон, — не тут-то было: сидело плотно, впритирочку, словно палец под него выточили, и слезать не захотело.
Расстроившись от неудачной попытки освободиться, Светлана окончательно решила: это, конечно, Карп ночью тайком надел ей на палец этот дурацкий «подарок», пытаясь извиниться за вчерашнее. «Только на это ты и способен!» Других версий у неё просто не находилось: ну а откуда ещё ему взяться?

— Карп! — позвала она тем голосом, который в природе существует специально для таких случаев. — Ты зачем надел мне это?..
И только она собралась выкатить свою стандартную телегу — про «ирода», «всю жизнь испортил» и «вот у людей всё как у людей», — как кольцо вдруг потеплело, затем налилось жаром и так припекло, будто палец сунули на раскалённую конфорку. Светлана Ивановна ойкнула, снова рванула кольцо — и опять без толку. Внимательно посмотрела на него… и замолчала. Кольцо «оценило» её молчание, немного «подумало» — и стало остывать.

В комнату, дымя папиросой, вошёл хмурый Карп Поликарпович и посмотрел на неё, как на товар с истёкшим сроком годности:
— Ну что у нас опять стряслось с утра?

Светлана Ивановна было привычно открыла рот — чисто по инерции, чтобы немедленно восстановить поруганную справедливость, — но кольцо опередило её и теперь уже уверенно, без разгона, сразу дало жару. Она дёрнулась, зашипела, как сковородка на плите, и опять притихла.
Тут-то до неё и дошло: штука эта — явно не бытовая. И Карп, похоже, действительно ни при чём. Во всяком случае, на такие фокусы он сроду не был способен — разве что на обиду, да и то через раз.

Снять пробовали по-всякому. С мылом — не идёт. Слюной помазали — не ползёт. Маслом полили — палец только заблестел, а кольцо как сидело, так и сидит. Потянешь — палец разбухает, а металл будто к кости припаяли. И стоит Светлане Ивановне только начать «планёрку по семейным вопросам», как кольцо тут же становится горячим: не до трагедии — нет, ровно настолько, чтобы человек вспомнил: кроме языка у него есть ещё и очень чувствительные нервные окончания.
Промучившись так с час и не добившись никакого прогресса, Светлана Ивановна решила обратиться в поликлинику.

Столпотворения пациентов в больничке не наблюдалось: на приём к айболиту наша страдалица попала почти с порога — без долгого ожидания. И доктор, к счастью, попался опытный — повидал на своём веку и запущенные нарывы, и глубокие порывы души. Выслушал, поглядел, покрутил Светланину кисть, покашлял и сделал вид, что ничему не удивляется: медицина у нас к чудесам относится без лишней паники — строго по инструкции. Не сказал ничего обидного, но по недовольному выражению лица было понятно, что «ходят тут всякие с мелочными бедами, только от настоящих больных отвлекают»
— Так… кольцо, значит, — процедил он сквозь свои пышные усы. — Дело нехитрое. Снимем. Раз, два и готово.
Сначала процесс пошёл по классике: ниточку под кольцо, петельку выпускаем — и «выжимаем» по виткам. Потом — холодный компресс, чтоб палец «сдулся». Потом — снова ниточка.
Светлана Ивановна терпела, зубами скрипела, но держалась: женщина она была закалённая в житейских испытаниях — не из тех «тепличных орхидей», которые поднимают лапы вверх из-за всякого пустяка. Кольцо, однако, не шевельнулось.

Доктор, видимо, и сам такого поворота не ожидал: вздохнул, обиженно поджал губы — и полез в белый стеклянный шкаф с такими же белыми занавесочками на дверцах за инструментом посерьёзнее.
— Ладно, — говорит. — Справимся. Сейчас перекусим. Жалко, конечно: работа старинная, сейчас так не делают… но что поделаешь.
Только он поднёс кусачки — кольцо тут же налилось жаром, будто его на плиту положили. Доктор резко отдёрнул руку и выразился не по медицинской терминологии. Светлана Ивановна жалобно застонала.
— Кстати… откуда оно у вас?
— Бабушкино, — неуверенно соврала Светлана Ивановна, сообразив, что если она сейчас начнёт рассказывать всю правду — про волшебную рыбу и непутёвого мужа, — то ночевать ей придётся не дома, а в палате, где рукава завязывают сзади.
— А бабушка у вас по какой была части? Не ведьма?
— Простая была бабушка. Обыкновенная.

Доктор прищурился, растерянно кашлянул, протёр очки и посмотрел на Светлану Ивановну с нескрываемым интересом — как на гражданку повышенной сложности.
Посидел, подумал, аккуратно записал что-то в карточку — без лишних слов, чтобы потом самому не краснеть, — и произнёс тем самым голосом, которым обычно объявляют: «Анализы у вас хорошие, это да… но жить вам придётся осторожно»:
— Случай у вас, гражданка, непростой. Я бы сказал… нетипичный. Я в своей практике такого пока не встречал… Мы, конечно, науку уважаем, но наука — она тоже не всё ещё знает…
Светлана Ивановна уже было открыла рот — явно собиралась сказать доктору всё, что думает о советской медицине и о её возможностях, — но кольцо предупредительно потеплело, и она ограничилась тяжёлым взглядом.

Доктор кивнул, будто именно этого и добивался, и продолжил ещё суше:
— Значит так. Вы зайдите ко мне где-нибудь через месяц-другой. А я пока почитаю умные книги. Посмотрю литературу. Профильную. Может, и найдём подход.
И добавил, чтобы уж совсем закруглить по инструкции:
— До этого времени — режим щадящий. Раздражители исключить. Нервные всплески — пресечь. Скандалы… — он мельком глянул на кольцо и договорил дипломатично: — …не рекомендую.
Светлана Ивановна, конечно, хотела спросить: «Это что же, мне теперь и слова не произнести?» — но кольцо тут же дало понять, кто теперь отвечает за свободу слова, — и она молча поднялась.

Вышли они с Карпом Поликарповичем из поликлиники под ручку, а доктор ещё долго задумчиво смотрел им вслед с выражением человека, который впервые в жизни столкнулся с диагнозом: «семейное волшебство».

А через месяц-другой, ясное дело, никто к нему не зашёл. Потому что в доме Чейкотов вскоре установились такие порядок и тишина, о каких медицина не смела даже и мечтать.

А на службе у Карпа Поликарповича, в том самом магазине «Дельфин», вскорости наметились большие перемены.
Заведовала легендарным источником «вкусной и здоровой рыбы» Мария Ивановна Прохорова — проверенный годами на смекалку и знание УК РСФСР работник советской кооперации. А что, вы думаете — торговля — это примитивные товарно-денежные отношения «купи-продай»? О, нет! Это искусство быть нужной нужным людям. Двенадцать лет на руководящих должностях — и при этом ни разу не побывать на допросе у следователя по особо важным делам. Это ли не показатель высокого профессионализма и понимания глубинной природы своего дела?
Если разбрасываться дефицитом направо и налево — сгоришь в миг, как спичка. Тут соображать нужно: кому уценку вовремя занести, а кому, напротив, свеженькое — с пылу с жару — завернуть. А ведь некоторые самоуверенные «товарищи» (от слова «товар») по цеху, которые считали, что у них всё под контролем, внезапно для себя проскочили нужный поворот и закончили доблестный трудовой путь «десяткой» лагерей; а кое-кто понёс и высшую меру наказания.
А вы говорите: «Работа в торговле — это курорт». Ага. В Магадане.

Мария Ивановна к тому времени была уже женщиной в годах, жившей в прочном браке с преданным мужем, которого держала в строгости, но и по пустякам не наказывала. Просторная квартира в самом центре Кемерово, мебель на заказ — с резными элементами и бархатными обивками, немецкий фарфор и пианино. И, заметьте, всё это — сама: никто ей ковровых дорожек по жизни не стелил. Как говорится, «полная чаша через край»: от каждого — по способностям, Марии Ивановне — по потребностям.

В их уютном мире царила атмосфера роскошного изобилия: высокие потолки с лепниной и тяжёлые шторы, защищавшие от посторонних глаз, создавали ощущение роскоши и защищённости. Одно только огорчало в этом «хрустальном дворце»: совсем уж потеряла она всякую надежду стать матерью.
И вдруг, аккурат к 7 ноября — ко дню празднования годовщины Великой Октябрьской революции — под сердцем у неё странно ёкнуло. И это, определённо, было не эхо Великого Октября.

Всем своим чутким женским организмом она почувствовала: сбылось долгожданное. Чего только Мария Ивановна ни делала ради обретения заветного бабьего счастья! Были грешки: даже ездила тайком на святые источники — хотя состояла не только в рядах членов КПСС с 1937 года, но и возглавляла партийную ячейку в торге. Во всякую мистику она категорически не верила, но допускала, что в борьбе за счастье нужно идти до конца даже по самому тёмному коридору.
Читала молитвы перед иконой Божией Матери — стоя на коленях в известной церкви в Кировском районе Кемерово, плотно укутавшись платком, чтобы никто случайно не узнал. Перетаскала к различным медицинским светилам уйму деликатесной рыбы: осетра, лосося — и даже редкостного угря, о котором простые покупатели и представления не имели, как он выглядит. За такие щедрые дары можно было бы три раза смотаться в Болгарию всем магазином — и один раз единолично во Францию, по линии «Интуриста». А в ответ — тишина!

По специальной секретной американской методике, которую ей один из этих маститых докторов доверительно присоветовал, занимались они с мужем интимными делами строго по расписанию — и в таких позах, о которых в нашей стране и говорить-то не принято было вслух. Тьфу, срамота-то какая! Только представишь — и уже мурашки по всему телу. На что только люди не идут ради благого дела.
После этих акробатических упражнений Мария Ивановна ещё минут десять стояла на голове — чтобы, как ей объяснили, семя, жизнь дающее, попало куда надо, а не пропало впустую. «По науке тут, Мария Ивановна, всё решает гравитация», — говорил доктор с таким видом, будто запускал спутник. Хорошо, что никто из подчинённых не видел её в этом положении.
Другой именитый специалист порекомендовал им древнюю индийскую технику под названием «слониха у водопоя, принимающая знаки внимания слона» — и даже набросал на бумажке схему правильной «диспозиции» супругов, чтобы ничего не напутали.
Всё тщетно. Ничего не помогло.

Плакала она ночами в подушку, тихо всхлипывая, а в голове крутились тревожные мысли о законном муже: «Может, все мои неудачи — это его вина? А вдруг он для этого дела совсем негодный? Или это я — «пустое ведро»?»
Эти предположения становились всё настойчивее, и у неё начали появляться робкие идеи: а не проверить ли себя… с посторонними мужчинами. Она даже стала присматриваться по сторонам — то к одному, то к другому, — но до дела пока как-то решимости не хватало.
Она, конечно, шарахалась от самой этой мысли — не девчонка же с танцплощадки, а женщина серьёзная: партийная. Какое ещё «на стороне»? Но мысль оказалась не из стыдливых: присядет в голове и покашливает, будто в очереди за колбасой, — просто так её не выгонишь.
И стала Мария Ивановна потихоньку сама себя уговаривать и придумывать объяснения — одно другого благообразнее: «Это, мол, никакая не измена, а проверка по качеству. Контрольная закупка. Не грех — а, скажем так, медицинский эксперимент на базе собственного хозяйства». Если уж докторская «американская методика» не помогла, и гравитация подвела, значит, надо идти другим путём: выяснить, кто у них тут «не в кондиции» — она или законный супруг.
А чтобы совесть не ныла, Мария Ивановна заранее вывесила внутри себя строгие правила: всё пройдёт без чувств, без вздохов, без всяких «ах»: «Мы даже целоваться не будем». Исключительно по делу — быстро, как в подсобке пересчитать ящики. И главное — чтоб никто не догадался: ни муж, ни сотрудники. Тогда это будет не «на стороне», а так… сбоку. Чисто для ясности картины.

И тут, как по волшебству, забеременела! И не где-нибудь, а именно по постоянному месту жительства. Как будто бы ветром надуло. Радость-то какая приключилась великая! Весь дружный коллектив так близко принял эту новость к сердцу, что месячный план перевыполнил с лёгкостью на целых двадцать процентов – пустили среди покупателей слух о предстоящем подорожании селёдки, и народ ринулся скупать рыбные запасы.

Конечно, по этому случаю закатила она всему магазину банкет — чай, не чужие ей люди.
Праздновали, разумеется, не в ресторане — а по-нашему, по-советски: в подсобке, где обычно стояли пустые ящики, пахло солью, мокрой мешковиной и рыбой «в ассортименте». На скорую руку соорудили стол: перевернули два ящика, сверху — фанерку, на фанерку — клеёнку в мелкий цветочек. В уголке пристроили радиолу — пусть тихонько шуршит, будто тоже участвует, — и сразу стало уютно: тесно, шумно и все свои.
Тётки — одна другой крепче: руки мощные, ладони широкие, такими не то что селёдку — кирпич можно чистить. В белых халатах, в косынках, щёки румяные, глаза блестят: кто от радости, кто от «шампусика», а кто — от всего сразу. Открыли «Советское», разлили по чайным стаканам в подстаканниках — чтоб, значит, красиво. Кто-то из старших, не снимая фартука, строго скомандовал: «Тихо! Тост! Тост!»
— Ну, девки, за Марию Ивановну! Чтобы малыш был крепкий, как наши производственные достижения, и чтоб родился ровно по графику, без всяких там перебоев поставок!
Чокнулись. Закусили — огурчиком, хлебушком, сырком «Дружба», да ещё кто-то вынес «на пробу» деликатесный кусочек — не в зал же его, прости господи.
И тут одна тётка, самая крепкая, наклонилась через стол к Поликарповичу:
— А ты чего сидишь, как неродной? Стакан при тебе. Давай, Поликарпыч, тост!
Карп вздохнул, встал, поправил пиджак и сказал, как умел:
— Мария Ивановна… вы надолго нас не бросайте. Возвращайтесь побыстрее. А то, как мы без вас? Пропадём! Так что — здоровья вам, сил, и чтоб всё у вас было как у людей!

Но вот беда! Вскоре выяснилось и огорчительное обстоятельство: беременность у неё оказалась совсем не простая, а с отвратительным характером. Так нагадила она Марии Ивановне в делах, что и не позавидуешь. А дело вышло следующее. Стоит ей увидеть любую рыбу — и у неё сразу начинаются такие бурные переживания, что просто ужас! До того дошло, что достаточно ей было мельком взглянуть на этикетку рыбной консервы — и она моментально, бегом, в уборную.


А дальше и того хуже: стоило ей только подумать о своей работе — и всё то деликатесное, что она только что съела для укрепления своего начальственного организма и заботы о растущем в ней ребёночке, тут же решительно просилось обратно. Становилось так муторно, что хоть на стенку лезь. Уговаривала себя, что всё будет хорошо, — но мысли о рыбных блюдах, которые она прежде так любила, теперь вызывали один лишь ужас.

Медицина у нас ко всем уважаемым людям завсегда поворачивается лицом, а не каким-нибудь другим местом. Вот и к случаю с Марией Ивановной отнеслись со всей положенной серьёзностью. Собрали по этому экстраординарному поводу целый консилиум заслуженных докторов.
Привезли специальным рейсом из Москвы лысого профессора — светило, знаменитое тем, что «настраивало» организм беременной женщины на правильную советскую волну. Профессор этот твёрдо верил: всему голова — среда, а наследственность, если надо, можно и перевоспитать. В кремлёвской больнице он, говорят, обследовал жён руководителей большой государственной важности и проводил над ними необходимые манипуляции.
Сначала — помещал в морозильную камеру: «закалка», значит, для преодоления предстоящих жизненных трудностей. Потом следовал обряд «плодородия»: женщин укладывали на специальный матрас, устланный пророщенной пшеницей — чтобы, стало быть, изобилие родной земли передалось по назначению. Дальше — совсем уже высокая наука: профессор уверял, что для особенной витальности будущего потомства полезно будущей матери переливать кровь от героев освоения целины. Кто станет спорить? Он же профессор, ему видней.
Два дня просидели доктора безвылазно в больничном кабинете: бумажки перебирали, очки протирали да на повышенных тонах совещались. Чуть все промеж собой не перессорились — добросовестно искали причины такого странного протекания беременности. Москвич от мыслительного напряжения даже лысину себе в кровь расчесал.
Анализы — идеальные, хоть иди в морфлот Родине служить. И при этом — одна мимолётная мысль о рыбе, и капризный организм норовит мгновенно выдать обратно всё только что принятое. В итоге вышли светила к пациентке, глаза в пол потупили и руками развели:
— Миль пардон, уважаемая Мария Ивановна. Медицина, к сожалению, пока не всесильна. Признаём!

Прописали ей полный покой, домашнее уединение и диету «можно всё, кроме рыбы». Ну, а место директора магазина, соответственно, освободилось.
Связи в главной ихней конторе у неё были мощные — парторг всё-таки. Хотела она вместо себя человечка поставить верного, проверенного: чтобы, пока она с дитём играется, он место пригрел, а потом уступил ей его назад — по договорённости. А как иначе? Такие места, как известно, на дороге не валяются. Хорошие дела сами себя не сделают.

И всё должно было срастись гладенько да ровненько: уже и конвертики, и другие знаки внимания были оказаны всем нужным людям — но главная кадровичка кемеровской кооперативной торговли, та самая, которая и приставила к ней когда-то Поликарповича, вдруг как с цепи сорвалась, словно гадюка подколодная:
— Я на этой должности вижу только одного кандидата. И это — Карп Поликарпович Чейкот. Прекрасный работник и отличник советской кооперации. Опыт работы у него громадный, магазин знает от и до. Он справится!
Ходоки ей уже и прозрачно намекали, и прямо говорили, что не на ту лошадь она ставит, но та, как «честная Маша», делала вид, что не понимает, о чём речь.
А ведь знающие люди заранее Марию Ивановну предупреждали: эта кадра категорически не берёт. То ли и в самом деле слишком честная была, то ли уже хапнула своё выше крыши — и потому осторожничала. Это осталось «за кадром». И так заведующая заходила, и этак, а толку —ноль. А силы-то у неё уже на исходе были. Измотала страдалицу эта беременность «с изюминкой», словно заколдованный лес, в котором она заблудилась. Каждое утро, когда солнце заглядывало в окно, просыпалась Мария Ивановна с тяжёлым сердцем — будто кто-то невидимый прижимал её к постели.

Так, в 1958 году Карп Поликарпович Чейкот стал — неожиданно для себя — директором магазина «Дельфин» и успешно руководил им долгие годы, вплоть до выхода на заслуженную пенсию. Кстати, все ревизии при нём проходили — копейка в копеечку. А щука волшебная тут совершенно ни при чём: просто совпадение такое странное вышло.