«Суровая Родина»
вышла в третий раз.
Первых двух показалось мало

Ночное заседание кружка внеклассного чтения для нечистой силы «В тесноте, да на болоте» в избушке на курьих ножках.

Стенограмма
Место проведения: избушка на курьих ножках, опушка леса, гиблое место подле омута №13.
Время: после полуночи в високосный год.
Повестка: обсуждение третьего издания книги «Суровая Родина».
Присутствовали: Хозяйка избушки (Баба Яга), Домовой, Леший, Кикимора болотная, Кот Баюн, Сорока, один скептически настроенный Упырь, а также гражданин в очках, которого занесло туда каким-то попутным ветром.

Хозяйка:
Так, милые мои, рассаживаемся кто где может. Леший, с печи слезь, она не для твоего лесного веса поставлена. Кикимора, ноги из самовара вынь, это не омут. Кот, не летай в облаках: у нас тут не сонное царство, а рабочее безобразие.
Собрались мы сегодня не по мелочи.
Обычно наш кружок «В тесноте, да на болоте» занимается делами ясными: проверяем новые сказки на прочность, старые — на вшивость. Что совсем развалилось, отправляем обратно людям: пусть дорабатывают у себя на кухнях. Что держится в уме — берём на учёт.
Но тут случай особый.
"С той стороны" к нам поступила книга. Называется «Суровая Родина». Издание третье. На вид — книга как книга. Бумага, обложка, страницы, автор на месте, издательство на титуле. Всё, казалось бы, чинно.
Но открываешь — и сразу непорядок.
Автор пишет, что читать её надо по месяцам. Не как нормальную книгу, с начала до конца, а смотря когда она к тебе попала. В ноябре — с ноября. В феврале — с февраля. То есть человек ещё не начал читать, а его уже мягко берут за воротник и ставят в годовой круг.
Я, конечно, многое видала.
У нас тут и молодильные яблоки без сертификата проходили, и клубок, который дорогу показывал, хотя сам нигде отродясь не был. Но книга, которая указывает, в каком месяце её читать, — это уже заявка. Это либо баловство, либо колдовство. Автор просто прикидывается, что балуется, а сам прекрасно понимает, что делает. Или наоборот.
Вот поэтому мы и собрались.
Надо решить: что перед нами? Обычная литература с фокусами? Или, как выразился Домовой, «дело пахнет самиздатом нечистой силы»?
Домовой:
Я такого не говорил. Я сказал: «истории пахнут самиздатом». Про нечистую силу вы сами довернули.
Хозяйка:
Не перебивай, я веду заседание. У нас тут что? Митинг в чулане? И вообще, кто тут главный? Ещё раз супротив вякнешь — пущу на десерт. Без сахара.
Так вот. Вопрос первый: имеет ли смысл этот календарь чтения? Или автор просто морочит людям голову, чтобы они сразу поняли: книга обычным порядком не пойдёт?

Вопрос второй: можно ли считать городские легенды полноценным материалом, а не мусором истории? Потому что автор, как я понимаю, как раз настаивает: легенда — не отходы производства фактов. Это то, что люди не смогли выкинуть из головы, даже когда им попытались запудрить мозги «как было на самом деле».

И третий: что делать с чудесами?
Эта книга, судя по первым главам, ведёт себя нахально. Она не придумывает отдельный сказочный мир, где всё можно списать на условность. Лезет в обычную жизнь и говорит: смотрите внимательнее, у вас тут давно всякое крутится под ногами.
Это, между прочим, опасная мысль.
Потому что, если чудо живёт где-то далеко — в тридевятом царстве, за морями, у нас, например, на болоте, — человеку спокойно. Он дома, чудо где-то там, все довольны. А если чудо живёт в соседнем подъезде? Если оно пробралось и сидит на твоей кухне или забралось к тебе в кровать под одеяло и хлопает ресницами? Тогда уже придётся пересматривать многое. Не только книжку.
Вот об этом сегодня и поговорим.
Регламент простой: открываем рот строго по очереди, не шипим, болотную воду на страницы не капаем. Книгу не грызть. Особенно это касается Упыря: прошлый раз мы из-за тебя «Руслана и Людмилу» читали с пятой песни.
Упырь:
Там бумага была сухая.
Хозяйка:
Бумага всегда сухая, если её не хранить в гробу.
Итак, заседание кружка внеклассного чтения для нечистой силы «В тесноте, да на болоте» объявляю открытым.
Первым дам слово Коту Баюну. Он у нас по части текстов, ритма и обмана доверчивых граждан.
Кот Баюн:
Протестую против формулировки.
Хозяйка:
Протест принят к сведению и оставлен без наказания. Говори, киса, не трону — я сегодня добрая.

Сорока:
Записала: «Кот против всех».
Кот Баюн:
Произвол!
Теперь по книге.
Я прочитал первые страницы внимательно. Потом закрыл. Снова открыл — специально на другом месяце. Сделал вид, что случайно. Сразу понял — книга это заметила.
Упырь:
Что правда?
Кот Баюн:
Упырь, ты вот когда в зеркало не отражаешься, это же не значит, что тебя нет. Так и здесь.
Книга устроена подозрительно. С виду — бумага. На деле — ловушка для человека, который считает себя хозяином чтения. Как привык читатель? Купил книгу, открыл, начал читать или печку растапливать. Он главный. Решает, где начало, где конец, сколько страниц сегодня осилить, а сколько оставить на потом.
А тут ему сразу говорят: нет, голубчик, подожди. Сейчас не ты будешь распоряжаться книгой, а книга тобой.
Леший:
Это правильно. Люди вообще распоясались. В лес входят без спроса, грибы режут, тропинки топчут, потом ещё жалуются: «Мы заблудились». А кто вас сюда звал, родные?
Хозяйка:
Леший, про лес потом. Сейчас про литературу.
Кот Баюн:
Так вот. Этот календарь чтения — не инструкция, а морока. Инструкция обычно нужна, чтобы человек меньше думал. А тут наоборот: его заставляют насторожиться. Почему ноябрь? Почему май? Почему книга должна открываться в свой месяц? Что это за годовой круг такой, куда читателя втягивают раньше, чем он успел снять пальто?
На первый взгляд — авторское баловство. Милое, почти безвредное. Но я, как профессионал усыпления, говорю: всё серьёзнее.
Раньше я такого не встречал.
Мысль о «правильном месяце» незаметно подселилась в голове. Теперь, открывая книгу не там, читатель всё равно чувствует: нарушаю порядок. Пусть выдуманный, почти смешной, но порядок. А это очень хорошее состояние для входа в сказку.
Домовой:
Да не календарь это. Ловушка.
Кот Баюн:
Типа того. Сначала всё как обычно. Человек пошёл за хлебом. А потом — раз! — что-то чуть-чуть сдвинулось. Не так сильно, чтобы кричать и звать милицию. Но достаточно, чтобы потом лет через десять появиться на пороге родного дома и сказать: «Маша, я сам не понимаю, как так получилось…»
Вот эта книга и поселилась на таком сдвиге.
Это, между прочим, куда страшнее.
Потому что в сказке чудо честное. Там сразу понятно: если избушка на курьих ножках — значит, надо вести себя осторожно. Если печка разговаривает — не перебивай. Если кот рассказывает — слушай и не делай умное лицо.
А в обычной жизни чудо маскируется. Под случайную фразу. Под сон, который вроде бы ничего не значит. Под часы, которые давно стоят, но почему-то всегда показывают нужное время.
Кикимора:
Под квитанцию ещё может. Я один раз такую видела — три дня потом икала как жаба.
Кот Баюн:
Так вот, «Суровая Родина» занимается не выдумыванием чудес, а их легализацией.
Домовой:
Сильное слово.
Кот Баюн:
Потому что точное. Чудо в этой книге не появляется из ниоткуда. Оно как будто давно стояло в коридоре, только его не звали к столу. Автор делает простую вещь: пододвигает стул и говорит: садись, раз пришло.
И тут начинается беспокойство.
Взрослый человек очень не любит, когда чудо уместилось рядом. Ему легче поверить в него где-нибудь далеко: в древности, в сказке, в чужой судьбе. Но когда оно оказывается на расстоянии вытянутой руки, рядом с чайником, оно становится не украшением жизни, а тревогой.
Гражданин в очках:
Почему тревогой?
Кот Баюн:
Потому что сразу выясняется: ты его не разглядел. Оно было рядом, а ты не видел. Значит, ты либо слепой, либо слишком занят, либо всю жизнь старательно объяснял себе мир так, чтобы ничего лишнего туда не попадало.
А «Суровая Родина» как раз и занимается этим лишним.
Это её тёмная кладовка. Там, конечно, пыльно, но зато многое сохранилось.
Сорока:
Записала: «тёмная складовка истории».
Домовой:
Лучше «подпольный архив».
Сорока:
Поздно. Я уже красиво вывела.
Кот Баюн:
И последнее.
Мне кажется, календарь чтения нужен не для того, чтобы читатель действительно сидел весь год с будильником и проверял, положенный ли сейчас месяц. Это было бы слишком просто. Календарь нужен, чтобы сразу сообщить: книга живёт не по расписанию читателя. У неё свой воздух, своя температура.
Эти истории нельзя читать в лоб. Их надо застать дома. Как сон. Как слух. Как кота, который решил всё-таки заговорить, но только потому, что вы наконец перестали делать вид, будто вам это не нужно.

Кот Баюн:
Конечно, мороченье.
Хозяйка:
Тогда, не разумею...
Кот Баюн:
Полезное. Правильное мороченье. На здоровье. Без него человек опять прочитает книгу как взрослый: быстро, уверенно, с желанием «понять основную мысль». А тут его надо сначала сбить с поступи. Пусть споткнётся о месяц. Усмехнётся. Решит, что автор слегка придуривается.
Это хорошее начало.
Потому что дальше ему придётся решать уже более неприятный вопрос: если автор придуривается, то почему всё так похоже на правду?
Хозяйка:
Принято. Садись.
Кот Баюн:
Я и так сидел.
Хозяйка:
Тогда сиди под столом. Следующим слово даю Домовому. Он у нас отвечает за всё, что люди не замечают у себя под носом.
Домовой:
Вот что я скажу.
Кот, конечно, красиво говорил. У него ремесло такое: намурлыкать в ухо, чтобы потом никто не понял, где уже подписал дарственную на здравый смысл.
Но в одном он прав.
Люди действительно ничего у себя под носом не замечают. Слепота!
Живёт человек в доме десять, двадцать, тридцать лет. Думает: всё знает. Где скрипит половица, где заедает форточка, в какой чашке чай вкуснее, какой ящик лучше не открывать, потому что там лежит всё, что «потом разберём». А спроси его, почему именно эта половица скрипит только ночью, почему форточка хлопает при закрытом окне, почему чашка с трещиной никак не бьётся окончательно, — у него сразу глупый вид.
Гражданин в очках:
Ну, это всё можно объяснить.
Домовой:
Конечно можно. Люди всё могут объяснить. Особенно если не проверять.
Скрипит — значит, рассохлось. Хлопает — сквозняк. Чашка не развалилась — потому что ещё на чём-то держится.
У вас на всё есть объяснение. Поэтому вы и живёте в сумерках ума.
Упырь:
Странная логика.
Домовой:
Нормальная логика. Когда человек слишком быстро всё объясняет, он перестаёт смотреть. А дом этого не любит.
Дом вообще не любит, когда в нём живут как в гостинице. Пришёл, поел, лёг, утром убежал, вечером вернулся, уставился в свой светящийся кирпич и опять ничего не видит. А у дома между тем своя жизнь. У старой табуретки памяти больше, чем у некоторых жильцов.
Кикимора:
Вот это я понимаю. У меня в болоте тоже один пень помнит больше, чем вся болотная прокуратура.
Хозяйка:
Без намёков на прокуратуру. У нас там знакомый работает.
Домовой:
Я к чему веду.
«Суровая Родина» мне как раз тем и показалась подозрительной, что она смотрит на жизнь по-домовому. Не туда, где вывески, речи и торжественные ленточки. А в углы. Под стол. В карман старого пальто. В тот ящик, который все обходят, потому что там лежит неудобная память.
Сорока:
Записала: «в хлам, неудобная память».
Домовой:
Записывай аккуратнее. Неудобная память — вещь капризная. Её если неправильно положить, она потом всю ночь ворочается.
Вот люди любят делить: это было, а это придумали. Это факт, а это байка. Это можно в книгу, а это — ну, так, за столом рассказать.
А я вам скажу: байка иногда честнее факта.
Гражданин в очках:
Это как?
Домовой:
А так. Факт стоит ровно, потому что его поставили. Байка кашляет, путает даты, зато доходит туда, куда факту не положено. Факт сообщает: «такого-то числа произошло то-то». А байка объясняет, почему у людей после этого двадцать лет голос дрожал, когда они об этом вспоминали.
Вот в этом разница.
Книга, по-моему, не про то, чтобы каждому чуду выписать справку об освобождении.
Леший:
Как с заповедниками. Сначала охраняют, потом таблички ставят, потом люди приходят и спрашивают, где тут у вас дикость по расписанию.
Домовой:
Вот именно.
Эта книга делает другое. Она не тащит чудо в кабинет к следователю. Оставляет его там, где нашла: в кухне, в очереди, в старом разговоре, в городе, который вроде бы давно объяснили, а он всё равно ведёт себя не по инструкции.
И тут я автора понимаю.
Потому что, если чудо вытащить на середину комнаты и сказать: «Вот оно, смотрите все», — оно начнёт бледнеть. Люди окружат, начнут трогать, задавать вопросы, требовать подтверждений. А чудо не любит, когда его лапают.
Упырь:
А кто любит?
Хозяйка:
Ты помолчи. На прошлом заседании всех облапал холодными руками.
Упырь:
Был научный интерес.
Домовой:
Поэтому в «Суровой Родине» чудо и держится боком. Вроде есть, и вроде нет. Подошёл ближе — обычная вещь. Отошёл и пригляделся — опять что-то не сходится.
Кот, который молчал десять лет, а потом спросил про колбасу так буднично, будто это вы всё время были невоспитанные и не поддерживали разговор.
Кот Баюн:
Коты вообще долго присматриваются.
Домовой:
Вот-вот.
И если книга это замечает, значит, она наша. Не в смысле нечистой силы, не радуйся, хозяйка. А в смысле домашней правды. Той самой, которая лежит не на виду, но без неё дом становится просто жилплощадью.
Хозяйка:
Хорошо сказал.
Домовой:
Я всегда хорошо говорю, когда меня не перебивают.
Сорока:
Записала: «Домовой просит не перебивать».
Домовой:
Не это надо было записывать.
Сорока:
Поздно. Уже красиво вывела.
Домовой:
Так вот, если коротко: календарь чтения — это правильно. Потому что дом тоже нельзя обходить весь сразу. Сегодня один угол отозвался, завтра другой. В ноябре одно слышно, в мае другое. Летом под печкой пусто, зимой там вся история сидит.
Книгу, значит, тоже надо не проглатывать, а обживать.
Поставить на полку, дать ей место, иногда открывать не там, где собирался. Пусть поживёт рядом. Тогда, может, и станет понятно, что она не про выдуманные чудеса, а про те, которые давно у вас дома, только вы их за свои не считали.
Хозяйка:
То есть ты считаешь, книга годится к домашнему употреблению?
Домовой:
С осторожностью. У неподготовленного читателя может начаться переучёт собственной жизни.
Гражданин в очках:
Это опасно?
Домовой:
Очень. Особенно если жизнь до этого числилась в порядке.
Хозяйка:
Принято. Домовой высказался. Следующей дам слово Кикиморе. Она у нас отвечает за то, что тянет ко дну, но почему-то не тонет.

Хозяйка:
Ты вообще редко бываешь сухой.
Кикимора:
Не перебивай. Я по существу.
Книга эта с болотным свойством. Вроде прочитал байку, посмеялся, пошёл дальше. А потом чувствуешь: нога уже по щиколотку в этой истории.
Она затягивает не сюжетом. Осадком.
Тем, что осталось после рассказа. Недоговорённым. Непроверенным. Смешным вроде бы, а всё равно липнет.
И вот тут у меня вопрос: зачем автор на нашу территорию полез?
Леший:
На чью это — нашу?
Кикимора:
На территорию мутного. Вязкого. Где всё ясно, пока не наступил.
Городская легенда ведь не стоит с табличкой: «Здравствуйте, я народная память». Она лежит сбоку. В тине. В старом разговоре. В смешной подробности, которую все повторяют и сами не знают зачем.
Человек идёт мимо. Думает: ерунда.
Шагнул.
Засосало.
Гражданин в очках:
Но ведь это просто эмоциональное воздействие текста.
Кикимора:
Ну-ка цыц. Сразу видно: тонул только в ванной.
Я проще скажу. Есть истории, которые прошли — и прошли. А есть такие, после которых в голове остаётся грязный след.
Вот эта книга такая.
Она делает вид, что просто рассказывает. А сама подводит к кромке. У одного там семья, у другого карьера, у третьего уверенность, что он человек разумный и на такие штуки не ловится.
А потом глядь — уже стоит по колено и спрашивает: «А что, если правда?»
Вот поэтому календарь — тоже приманка.
Мол, открой в свой месяц. Почти игра. Почти безобидно. А на самом деле тебе показывают мягкое место у берега.
Сначала травка. Потом кочка. Потом вроде сухо.
Потом сапог остался внизу.
Сорока:
Записала: «сапоги финские – ушли на дно».
Кикимора:
Так что я не хвалю книгу. Я фиксирую нарушение границ.
Хозяйка:
С занесением в протокол?
Кикимора:
С занесением в тину.
Кот Баюн:
Сурово.
Кикимора:
Родина такая.
Хозяйка:
Принято. Кикимора высказалась. У неё, как обычно, в голове одна сырость, но смысл есть.
Кикимора:
Смысл вообще заводится там, где на поверхности тишина, а снизу булькает.
Хозяйка:
Не развивай. Следующий — Леший. Он у нас отвечает за тех, кто сбился с дороги. Во всех смыслах.

Хозяйка:
Причина?
Леший:
Легенды выпущены без намордника.
Человек думает: байка.
А она с клыками и уже нюхает его след.
Гражданин в очках:
Это метафора?
Леший:
Как повезёт.
Хозяйка:
Принято. Следующим дам слово Упырю. Он у нас отвечает за всё мёртвое, что почему-то продолжает участвовать.

Кикимора:
Ты не человек.
Упырь:
Тем более.
Скажу без истерики. Книга неприятная. Но не потому, что опасная. Опасность — дело обычное. В лесу опасно, в болоте опасно, в избушке у нашей Хозяйки местами тоже небезопасно, особенно если садиться на табурет без предварительного осмотра.
Книга неприятная другим.
В ней прошлое не лежит бревном.
А должно бы.
Домовой:
Кому должно?
Упырь:
Порядку.
Прошлое, если оно приличное, лежит тихо. В земле, в архиве, в старом альбоме, в семейном молчании. Его иногда достают, смахивают пыль, вздыхают, говорят: «Да, было время», — и убирают обратно.
А здесь прошлое ходит-бродит, ночами хороводит.
Гражданин в очках:
Вы хотите сказать, что книга оживляет прошлое?
Упырь:
Не надо красивых слов. Она его не оживляет. Оно и не умирало.
Просто люди делают вид, что оно умерло.
Вот это книга и портит.

Хозяйка:
А вы, собственно, кто?
Гражданин в очках:
Я издатель.

В избушке стало тихо. Кикимора медленно вытащила ноги из таза, Леший повернулся всем корпусом, а Кот Баюн открыл один глаз — тот самый, которым он обычно проверял, не врёт ли собеседник по привычке.

Хозяйка:
Так это вы? А у меня печь ещё не затоплена. Нужно будет подождать.
Гражданин в очках:
Ладно, не пугайте раньше времени. Да, я издал книгу. Давайте разберёмся. Я не выпускал легенды без намордника, не подмешивал болотную воду в типографскую краску и не заставлял прошлое ходить-бродить по ночам. По крайней мере, в издательском договоре таких пунктов не было.
Я хотел как лучше. Но… Получилось, как всегда.
Понимаете, со стороны всё выглядело вполне пристойно. Есть автор. Есть рукопись. Третье издание. Бумага, ISBN, страницы, типографские сроки, корректура, макет, логистика. Нормальная земная работа. Никто в здравом уме и не думал в этот момент: «А не выпускаю ли я сейчас в обращение предмет с побочным действием?»
А потом открываешь книгу — и понимаешь, что она ведёт себя не совсем как книга.
Обычная книга после печати становится вещью. Её можно положить на склад, отправить в магазин, внести в каталог, поставить цену. Она, конечно, может быть хорошей, плохой, спорной, смешной, грустной, но всё-таки она лежит там, куда её положили.
А эта — не лежит. Прямо тянет свои страницы к читателю.
Будто её не напечатали, а разбудили. По документам — наше издание. По поведению — ваша родственница.
Кот Баюн:
Продолжайте. Пока не усыпляет.
Гражданин в очках:
Спасибо, это для издателя почти комплимент.
Так вот. Мне кажется, проблема не в том, что автор смешал правду и выдумку. Это как раз самое простое объяснение, почти успокоительное. Мол, вот здесь факты, здесь магический реализм, здесь городская легенда. Разложили — и можно жить дальше.
Но книга притворилась нормальной.
Она делает хуже: показывает, что другой мир давно прописан в нашем.
Вот это, наверное, я и проморгал.
Хозяйка:
Записывай, Сорока, он во всем признался.
Гражданин в очках:
Не во всём, пожалуйста, а частично.
Сорока:
Поздно. Уже засосало в историю.
Хозяйка:
Так бы и зажарила тебя, да нельзя. Кто теперь всё это расхлёбывать будет?
Гражданин в очках:
Вот этим я, собственно, и занимаюсь.
Кот Баюн:
Плохо занимаетесь. Книга уже пошла по рукам. Видели на Красной площади.
Леший:
И без намордника.
Упырь:
И прошлое в ней не зафиксировано в лежачем положении.
Гражданин в очках:
Тогда что вы предлагаете?
Хозяйка:
Предлагаю не мешать.

В избушке стало тихо. Даже Сорока перестала скрести пером по бумаге и уставилась на Хозяйку с явным профессиональным неодобрением: как это — не мешать, если ещё столько всего можно записать неправильно.

Хозяйка:
Книга уже сделала своё. Легенды выпущены, прошлое ходит, чудо прописалось, где не просили. Поздно махать помелом после того, как оно само взлетело.
Гражданин в очках:
То есть заседание считает книгу пригодной к распространению?
Леший:
Пригодной — нет.
Кикимора:
Не то слово.
Домовой:
К домашнему употреблению — с осторожностью.
Упырь:
К беспокойству памяти — вполне.
Кот Баюн:
К чтению — да. Но не залпом. И не с лицом человека, который всё понял заранее.
Хозяйка:
Вот и запишем.
Сорока:
Формулировку?
Хозяйка:
Третье издание книги «Суровая Родина» признать предметом с побочным действием. Читать по месяцам, по настроению и по внутренней тревоге. Легенды не дразнить. Прошлое руками не трогать. Чудо, если само пришло, взашей не выгонять.
Сорока:
Записала.
Гражданин в очках:
И всё?
Хозяйка:
Всё. Хорошая книга сама разберётся, с какого места её начинать.

Кот Баюн зевнул. Домовой поправил книгу на столе, но та снова легла чуть иначе — как будто выбрала собственный угол.

Хозяйка:
Заседание кружка «В тесноте, да на болоте» объявляю закрытым. Всем разойтись.

Гражданин в очках попытался засунуть книгу в портфель.

Хозяйка:
Ну-ка руки убрал. Книгу оставить.
Гражданин в очках:
Почему оставить?
Хозяйка:
Проверим, с какого месяца она откроется утром. Да и дочитать интересно.

На этом протокол обрывается.
По словам Сороки, дальше все действительно разошлись. Но это неточно: в таких делах Сорока всегда что-нибудь уносит на хвосте.