«Суровая Родина»
вышла в третий раз.
Первых двух показалось мало.

Стенограмма
Место проведения: избушка на курьих ножках, опушка леса, гиблое место подле омута №13.
Время: после полуночи в високосный год.
Повестка: обсуждение третьего издания «Суровая Родина».
Присутствовали: Хозяйка избушки (Баба Яга), Домовой, Леший, Кикимора болотная, Кот Баюн, Сорока, один скептически настроенный Упырь, а также гражданин в очках, которого занесло туда каким-то попутным ветром.

Хозяйка:
Так, милые мои, рассаживаемся кто где может. Леший, с печи слезь, она не для твоего лесного духа поставлена. Кикимора, ноги из самовара вынь, это не омут. Кот, не летай в облаках: у нас тут не сонное царство, а рабочее безобразие.
Собрались мы сегодня не по мелочи.
Обычно наш кружок «В тесноте, да на болоте» занимается делами ясными: проверяем новые сказки на прочность, старые — на вшивость.
Но тут случай особый.
"С той стороны" к нам поступила книга. Называется «Суровая Родина». Издание третье. На первый взгляд — ничего особенного. Автор на месте, издательство на титуле. Всё, казалось бы, чинно-скучно.

Но открываешь — и сразу чувствуешь туман с наших болот.
Читать её, оказывается, надо по месяцам. Кошмарики-комарики! Не как нормальную книгу, с начала до конца, а смотря когда она к тебе попала. В ноябре — с ноября. В феврале — с февраля. То есть, ты ещё не вник в суть дела, а тебя уже мягко берут за мягкое и ставят в годовой круг.
Я, конечно, многое видала. У нас тут и молодильные яблоки без сертификата проходили, и клубок, который уверенно показывал дорогу, хотя сам отродясь нигде не бывал. Но чтобы книга указывала, в каком месяце её читать, — это уже слишком. Это либо баловство, либо колдовство. Сдаётся, что автор просто прикидывается, что балуется, а сам прекрасно понимает, что делает. Или наоборот. И непонятно: что хуже?
Это обычная литература с фокусами? Или, как выразился Домовой, «дело пахнет самиздатом нечистой силы»?
Домовой:
Я такого не говорил. Я сказал: «истории пахнут самиздатом». Про нечистую силу вы сами довернули.
Хозяйка:
Не перебивай, я веду заседание. У нас тут что? Митинг в чулане? И вообще, кто тут главный? Ещё раз вякнешь супротив — пущу на десерт. Без сахара.
Так вот. Вопрос первый: имеет ли смысл этот календарь чтения? Или автор просто морочит людям голову?

Второй: можно ли считать городские легенды полноценным сказочным материалом, а не мусором истории? Потому что автор, как я понимаю, как раз настаивает: легенда — не отходы производства фактов. Это то, что люди не смогли выкинуть из головы, даже когда им попытались запудрить мозги тем, «как было на самом деле».

И третий: что делать с выпущенными на волю чудесами?
Книга, судя по первым главам, ведёт себя нахально. Она не придумывает отдельный сказочный мир, где всё можно списать на условность, а лезет с ними в обычную жизнь и говорит: смотрите внимательнее, у вас тут всякое давно крутится под ногами.
Это, между прочим, опасная мысль.
Если чудо живёт где-то далеко — в соседнем городе или, например, у нас на болоте — человеку спокойно. Он на диване валяется, чудо дремлет где-то там в сказке. Все довольны. А если оно пробралось к нему домой и сидит кухне или, хуже того, забралось в кровать под одеяло и хлопает ресницами? Тогда уже придётся пересматривать многое. Не только стереотипы, но и планы на лето.
Вот об этом сегодня и поговорим.
Регламент простой: рот открываем строго по очереди, не шипим, болотную воду на страницы не капаем. Книгу не грызть. Особенно это касается Упыря: прошлый раз мы из-за тебя «Руслана и Людмилу» читали с пятой песни.
Упырь:
Там бумага сама в рот лезла.
Хозяйка:
Ещё раз покусишься на культуру — будешь питаться учебниками по истории Мединского.
Итак, заседание кружка внеклассного чтения для нечистой силы объявляю открытым.
Первым даю слово Коту Баюну. Он у нас по части текстов, ритма и обмана доверчивых граждан.
Кот Баюн:
Протестую против формулировки.
Хозяйка:
Протест принят к сведению и оставлен без наказания. Говори, киса, сегодня не трону — я добрая.

Сорока:
Записала: «Кот возражал».
Кот Баюн:
Произвол!
Теперь по книге.
Я внимательно прочитал первые страницы. Потом закрыл. Открыл снова — специально на другом месяце. Сделал вид, что случайно. Сразу понял — книга это заметила.
Упырь:
Что, правда?
Кот Баюн:
Упырь, ты вот когда в зеркало не отражаешься, это же не значит, что тебя нет. Так и здесь.
Книга устроена подозрительно. С виду типичный "кабанчик для умненьких" — картон, бумага, толстенный кирпич. На деле — хитрая ловушка для человека, который считает себя хозяином чтения. Как он привык? Купил книгу, открыл, начал читать. Не нравится — сгодится растапливать печку. Он главный. Решает, где начало, где конец, сколько страниц сегодня осилить, а что оставить на потом.
А тут ему сразу: нет, голубчик, подожди. Сейчас не ты будешь распоряжаться книгой, а она тобой.
Леший:
Так им и надо. Люди вообще распоясались. В лес входят без спроса, грибы режут, тропинки топчут, потом ещё жалуются: «Мы заблудились». А кто вас сюда звал, родные?
Хозяйка:
Леший, про лес потом. Сейчас про литературу.
Домовой:
Да не календарь это. Точно. Капкан. На тех, кто думает: купил — значит право имеет.
Кот Баюн:
Справедливо.
В сказке чудо честное. Там сразу понятно: если избушка на курьих ножках — значит, надо вести себя осторожно.
А в обычной жизни чудо маскируется как может. Под случайную фразу. Под сон, который вроде бы ничего не значит. Под часы, которые давно стоят, но почему-то всегда показывают нужное время.
Кикимора:
О, под квитанцию ещё может. Я один раз такую видела — три дня потом икала как жаба.
Кот Баюн:
Так вот, «Суровая Родина» занимается не выдумыванием чудес, а их легализацией.
Домовой:
Сильное слово.
Кот Баюн:
Считаю, календарь чтения придуман не для того, чтобы читатель действительно сидел весь год с будильником и проверял фазы луны. Это было бы слишком просто. Он держит за усы, чтобы поставить перед фактом: книга живёт не по расписанию читателя. У неё свой режим сна и отдыха.
Обычная книга — существо подневольное, слабохарактерное.
А у этой — истории нужно застать в хорошем расположении духа. Найти к ним особый подход.

Кот Баюн:
Ещё какое мороченье.
Хозяйка:
Тогда, тебя не разумею...
Кот Баюн:
Правильное мороченье. Без него человек прочитал бы книгу с желанием «понять основную мысль». А тут его чуток сбили с поступи. Макнули в чудо, проще говоря. Пусть сперва споткнётся о месяц. Решит, что автор слегка придуривается.
А дальше ему придётся решать уже более неприятный вопрос: если всё это шуточки, то почему пятая глава кусается как взрослая?
Хозяйка:
Принято. Садись.
Кот Баюн:
Я и так сидел.
Хозяйка:
Тогда брысь под стол. Следующим даю слово Домовому. Он у нас отвечает за всё, что люди не замечают у себя под носом.
Домовой:
Кот, конечно, красиво говорил. У него ремесло такое: намурлыкать в ухо, чтобы потом никто не понял, когда подписал дарственную на полцарства.
Но в одном он прав.
Люди действительно не замечают у себя под носом ничего. У них русалка в ванной чешет хвост, а они вызывают сантехника!
Тридцать лет живёт человек в доме. Думает: всё знает. Где скрипит половица и куда постоянно девается носок из пары. А спроси его, почему эта половица скрипит только ночью или почему из-под ванной иногда доносится: “Не тот размер” — у него сразу глупый вид.
Гражданин в очках:
Ну, это всё можно объяснить.
Домовой:
Конечно можно. Вы всё можете объяснить. Особенно если в голове пусто, но зато эхо уверенное.
Упырь:
Странная логика.
Домовой:
Нормальная.
Дом вообще не любит, когда в нём живут как в гостинице. Поел, поспал, утром куда-то убежал, вечером вернулся и опять вокруг себя ничего не видит. А у дома между тем своя жизнь. У старой табуретки памяти больше, чем у некоторых жильцов.
Кикимора:
Поддерживаю. У меня в болоте один пень помнит больше, чем вся болотная прокуратура вместе взятая.
Хозяйка:
Без намёков на прокуратуру. У нас там знакомый работает.
Домовой:
Я к чему веду.
«Суровая Родина» мне как раз тем и показалась подозрительной, что она открыто смотрит на жизнь по-домовому. Не туда, где протёрто тряпочкой. А в углы. В карман старого пальто. В пакет с пакетами, где у человека хранится неудобная память.
Сорока:
Записала: «в хлам, неудобная память».
Домовой:
Записывай аккуратнее. Неудобная память — вещь капризная. Если её неправильно положить, она потом всю ночь будет под подушкой ворочаться.
Вот люди любят делить: это было, а это придумали.
А я вам скажу: у памяти нет такого порядка. Там всё лежит вперемешку. Слоями.
Гражданин в очках:
Это как?
Домовой:
Да вот так. Человек помнит не то, что случилось, а то, с чем жить проще. Остальное он складывает в стопочки, прячет под диван и называет "не будем ворошить".
Леший:
Как с заповедниками. Ставят табличку «Дикость. Вход по билетам» и начинают портить по правилам.
Домовой:
Вот именно.
А эта книга бережёт чудо. Не любит, когда его лапают.
Упырь:
А кто любит?
Хозяйка:
Помолчал бы. На прошлом заседании всех нас облапал своими холодными руками.
Упырь:
Был научный интерес.
Домовой:
Поэтому в «Суровой Родине» чудо и не выходит под лампу.
Кот, который молчал десять лет, и вдруг буднично спросил про колбасу, не явился из сказки. Он всё это время спал на вашем диване и копил неудобные вопросы.
Кот Баюн:
Коты вообще долго присматриваются.
Домовой:
Вот-вот.
И если книга это замечает, значит, она наша. Не в смысле нечистой силы, не радуйся, хозяйка. А в смысле домашней правды. Той самой, которая лежит не на виду, но без неё дом становится просто жилплощадью.
Хозяйка:
Хорошо сказал.
Домовой:
Я всегда хорошо говорю, когда меня не перебивают.
Сорока:
Записала: «Домовой просил не перебивать».
Домовой:
Не это надо было записывать.
Сорока:
Поздно. Уже красиво вывела.
Хозяйка:
То есть ты считаешь, годная она к домашнему употреблению?
Домовой:
С осторожностью. У неподготовленного читателя может начаться переучёт собственной жизни.
Гражданин в очках:
Это опасно?
Домовой:
Очень. Особенно если жизнь до этого числилась в порядке.
Хозяйка:
Принято. Домовой высказался. Следующей дам слово Кикиморе. Она у нас отвечает за то, что тянет ко дну, но почему-то не тонет.

Хозяйка:
Ты вообще редко бываешь сухой.
Кикимора:
Не перебивайте. Я по существу.
Книга эта с болотным свойством. Вроде прочитал главу-другую, посмеялся, пошёл дальше. А потом чувствуешь: нога уже по щиколотку в этой истории.
Затягивает не сюжетом. Осадком.
Тем, что осталось после рассказа. Недоговорённым. Смешно вроде бы, а всё равно липнет.
И вот тут у меня вопрос: зачем автор на нашу территорию полез?
Леший:
На чью это — нашу?
Кикимора:
На территорию мутного. Где всё ясно, пока не наступил.
Шагнул.
Засосало.
Гражданин в очках:
Но ведь это просто эмоциональное воздействие текста.
Кикимора:
Ну-ка цыц. Сразу видно: тонул только в ванной.
Я проще скажу. Есть истории, которые прошли — и прошли. А есть такие, после которых в голове остаётся след.
Вот эта книга как раз такая.
Делает вид, что просто рассказывает. А сама подводит к кромке.
Потом глядь — уже стоит по колено и спрашиваешь: «Как отсюда выбраться?»
Вот потому календарь — приманка типа мотыля.
Вроде показывают милое место у берега: ты туда с увереностью, а там — по грудь и никого не дозовёшься на помощь.
Сорока:
Записала: «Берег скрывал грудь».
Кикимора:
Так что, я фиксирую нарушение границ.
Хозяйка:
С занесением в протокол?
Кикимора:
С занесением в тину.
Кот Баюн:
Сурово.
Кикимора:
Родина она такая.
Хозяйка:
Принято. Кикимора высказалась. У неё, как обычно, в голове одна сырость, но смысл есть.
Кикимора:
Смысл вообще заводится там, где на поверхности тишина, а снизу булькает.
Хозяйка:
Не развивай. Следующий — Леший. Он у нас отвечает за тех, кто сбился с дороги. Во всех смыслах.

Хозяйка:
Причина?
Леший:
Легенды выпущены без намордника.
Человек думает: сказочки.
А они с клыками и уже нюхают его след.
Гражданин в очках:
Это метафора?
Леший:
Как повезёт.
Хозяйка:
Принято. Следующим дам слово Упырю. Он у нас отвечает за всё мёртвое, что почему-то продолжает бодрствовать.

Кикимора:
Ты не человек.
Упырь:
Тем более.
Скажу без истерики. Книга неприятная. Но не потому, что опасная. Опасность — дело обычное. В избушке у нашей Хозяйки местами тоже небезопасно, особенно если садиться на табурет без предварительного осмотра.
Книга неприятна другим.
В ней прошлое не лежит бревном.
А должно бы.
Домовой:
Кому должно?
Упырь:
Порядку.
Прошлое, если оно приличное, лежит тихо. Не шевелится. Его иногда достают, смахивают пыль, вздыхают и говорят: «Да, было время».
А здесь оно ходит-бродит, ночами хороводит.
Гражданин в очках:
Вы хотите сказать, что книга оживляет прошлое?
Упырь:
Не надо красивых слов. Ничего она не оживляет. Оно и не умирало.
Просто люди делают вид, что оно умерло.
Вот это книга и портит.

Хозяйка:
А вы, собственно, кто?
Гражданин в очках:
Я издатель.

В избушке стало тихо. Кикимора медленно вытащила ноги из таза, Леший повернулся всем корпусом, а Кот Баюн открыл один глаз — тот самый, которым он обычно проверял, не врёт ли собеседник по привычке.

Хозяйка:
Так это вы? А у меня печь ещё не затоплена. Как неудобно то! Нужно будет подождать.
Гражданин в очках:
Не пугайте раньше времени. Давайте разберёмся. Да, я издал эту книгу. Я не выпускал легенды без намордника, не подмешивал болотную воду в типографскую краску и не заставлял прошлое ходить-бродить по ночам. По крайней мере, в издательском договоре таких пунктов не было.
Я хотел как лучше. Но…
Получилось, как всегда.
Понимаете, со стороны всё выглядело вполне пристойно. Есть автор. Рукопись. Третье издание. Нормальная земная работа. Никто в здравом уме и не думал в этот момент: «А не выпускаю ли я сейчас в обращение предмет с побочным действием?»
А потом открываешь — и понимаешь, что она ведёт себя не совсем как книга.
Прямо тянет свои страницы к читателю. Дрожит как студент перед первой сессией.
Будто её не напечатали, а разбудили. По документам — наше издание. По поведению — ваша родственница.
Кот Баюн:
Продолжайте. Пока не усыпляет.
Гражданин в очках:
Спасибо, это для издателя комплимент.
Так вот. Мне кажется, проблема не в том, что автор смешал правду и выдумку.
Беда в том, что она показывает — другой мир давно прописан в нашем.
Вот это я и проморгал.
Хозяйка:
Записывай, Сорока, он во всем признался.
Гражданин в очках:
Не во всём, а частично.
Сорока:
Поздно. Мы уже сшили твоё дело.
Хозяйка:
Так бы и зажарила, да нельзя. Кто теперь всё это расхлёбывать будет?
Гражданин в очках:
Вот этим я, собственно, и занимаюсь.
Кот Баюн:
Плохо занимаетесь. Книга уже пошла по рукам. Видели на Красной площади.
Леший:
И без намордника.
Упырь:
И прошлое в ней не зафиксировано как затычка в бочке.
Гражданин в очках:
Что вы предлагаете?
Хозяйка:
Не мешать.

В избушке стало тихо. Даже Сорока перестала скрести пером по бумаге и уставилась на Хозяйку с явным профессиональным неодобрением: как это — не мешать?

Хозяйка:
Книга уже сделала своё дело. Легенды выпущены, прошлое ходит ходуном, чудо открывает дверь своим ключом. Поздно целовать царевну, когда ты уже женат на лягушке.
Гражданин в очках:
То есть вы считаете книгу годной к распространению?
Леший:
Годной? Ну уж нет.
Кикимора:
Не то слово.
Домовой:
К домашнему употреблению — и то с осторожностью.
Упырь:
К беспокойству памяти — вполне.
Кот Баюн:
К чтению — да. Но не залпом. И не с лицом человека, который всё понял заранее.
Хозяйка:
Вот и запишем.
Сорока:
Формулировку?
Хозяйка:
Третье издание «Суровая Родина» признать сущностью с побочным действием. Читать по месяцам, по настроению и по внутренней тревоге. Легенды не дразнить. Чудо, если само явилось, взашей не выгонять.
Сорока:
Записала.
Гражданин в очках:
И всё?
Хозяйка:
Всё. Хорошая книга. Сама разберётся, с какого места её начинать.

Кот Баюн зевнул. Домовой поправил книгу на столе, но та снова легла чуть иначе — как будто выбрала собственный угол зрения.

Хозяйка:
Заседание кружка объявляю закрытым. Всем разойтись по болотам, чердакам и чужим снам.

Гражданин в очках попытался засунуть Суровую Родину в портфель.

Хозяйка:
Ну-ка, руки убрал. Оставь, где лежит.
Гражданин в очках:
Почему?
Хозяйка:
Проверим, с какого месяца она откроется утром. Да и дочитать интересно.

На этом протокол обрывается.
По словам Сороки, дальше все действительно разошлись. Но это неточно: в таких делах Сорока всегда виляет не тем хвостом.