Тайная история Кемерово

История любого города — не прямая линия, а сложный калейдоскоп больших и малых дат, событий и человеческих судеб. Достаточно одного поворота волшебной трубки — и одни эпизоды оказываются в официальной летописи, становясь частью парадных плакатов и юбилейных речей, тогда как другие "затираются", оставаясь в памяти лишь узкого круга исследователей.
Но стоит повернуть калейдоскоп ещё раз — и привычная, казалось бы, логика прошлого легко рассыпается, уступая место новым смыслам и иным прочтениям.

Эти "кочки" не вычеркивают в прямом смысле, как когда-то ретушировали фото с Лениным, убирая сидящих рядом с ним "врагов народа". Нет. Но оценка их влияния на конструирование характера города минимизуется до такой степени, что и под микроскопом не разглядишь.

Кемерово в этом смысле не является исключением. Официальная летопись города "надёжно" опирается на события, которые, несмотря на их документальную подлинность, играли в его становлении часто второстепенную роль — если не сказать символически ничтожную. Эти даты легко вписываются в хрестоматийный образ прошлого, но слабо отражают реальные процессы, сформировавшие город.

Предлагаем взглянуть на эти формальные «вехи» и сопоставить их с подлинными поворотными моментами — теми событиями и решениями, которые действительно создали город таким, каким мы знаем его сегодня.

Первой и «самой значимой» датой формальная хронология называет май 1918 года, когда уездный съезд Советов постановил преобразовать село Усть-Искитимское в город Щеглов.
Событие, позднее объявленное «днём рождения» Кемерово, по существу было не столько актом новой власти, сколько хитроумной местной инициативой — авантюрой зажиточных кругов, стремившихся в условиях административного распада и правовой неопределённости прирезать к своим наделам казённые земли, фактически оставшиеся без хозяина после падения дома Романовых. Логика происходящего сводилась к простому и откровенному: переделить землю и присвоить «бывшую царскую» — «было ваше, станет наше».

Статистика наглядно объясняет эту подоплёку. С 1904 по 1911 годы население Усть-Искитимского выросло почти вдвое, тогда как размер «удобной» надельной земли с 1904 года оставался неизменным — 38 371 десятина. Земли, пригодной под строительство и общественную инфраструктуру, не хватало; при этом свободных угодий вокруг было достаточно. Проблема заключалась не в природе, а в праве: эти пространства принадлежали не крестьянам, а Кабинету Его Императорского Величества.

После крушения имперской власти кабинетские земли повисли в юридическом вакууме. Именно его и попытались заполнить местные смекалистые деятели, прикрывая свой прагматичный земельный интерес словами о «новом статусе» и «городе-саде». В этом стремлении они проявили немалую изобретательность: съезд не просто постановил переименовать село в город, но и утвердил программу развития «город-сад» — модную в те годы идею рационального, «здорового» планирования. Чтобы всё выглядело «по-честному», состоятельные «кошельки» скинулись деньгами и объявили открытый конкурс на лучший проект: планировку улиц, зелёные пояса, общественные здания, площади, набережные. На бумаге это обещало порядок, красоту и почти «европейский» уклад.

Однако за демонстрацией заботы о благоустройстве скрывался расчёт. Городской статус позволял говорить о земле иначе: не как о крестьянском наделе, связанном общинными нормами, а как о территории, которую можно отводить под кварталы, дороги и учреждения, перераспределять, сдавать в аренду, продавать под застройку. Там, где крестьянская нужда упиралась в юридическую стену кабинетского владения, городская риторика предлагала обходной путь — представить захват как общественную необходимость и модернизационный проект. «Город-сад» служил удобной оболочкой: он соединял идеологически привлекательное — санитарные меры, школы, парки, водопровод, «культурный центр» — с практическим интересом к земле, превращая передел в будто бы разумное планирование будущего.

«Царя-то больше нет!» — эта бытовая формула точно передавала настроение времени. Большевики, совершившие переворот в октябре 1917-го, в Сибири долго не воспринимались как настоящая власть: «вот был царь — это да, а эти нам не указ». Старый порядок исчез, новый ещё не укоренился, и на местах быстро усвоили: теперь решает не столько закон, сколько сила инициативы и скорость оформления факта. Потому-то публичная «упаковка» — съезды, постановления, комиссии, сбор средств, конкурс — была так важна: она придавала самовольному переделу видимость законности и общего дела.

Съезд состоялся, решение было принято, но томские власти расценили его как неуместное самоуправство и юридической силы постановлению не придали. Жизнь в Усть-Искитимском продолжала течь по-старому — без городских институтов и без реального статуса, в прежнем ритме сибирской глуши.

В одном из документов той эпохи встречается досадная, на первый взгляд, опечатка: «ходатайствовать о переименовании села Усть-Искитимское в огород Щеглов». Была ли это просто ошибка писаря или невольная оговорка времени — сегодня уже не установить. Но двусмысленность выглядит символичной: город в этих бумагах ещё не мыслится как самостоятельная форма жизни, а скорее как разновидность хозяйственного пространства, подлежащего освоению и перераспределению.

Спустя четырнадцать лет, в 1932 году, произошло второе событие, почему-то трепетно обласканное формальной историей: после бурных словесных баталий Щегловск был переименован в Кемерово. Любопытная деталь: в 1918 году постановление говорит о городе «Щеглов», однако затем, без каких-либо специальных решений и пояснений, в повседневной практике это название незаметно перекатилось в «Щегловск». Никаких официальных объяснений этой метаморфозы обнаружить не удалось — словно само имя менялось по инерции канцелярского языка, подстраиваясь под привычные для чиновника суффиксы и формы.

Впрочем, и переименование 1932 года не принесло сколько-нибудь ощутимых перемен. К тому моменту Кемерово уже был городом — не по вывеске, а по факту — и таким же остался после. Смена имени не ускорила развитие и не повернула хозяйственную логику: не изменила темпов строительства, не перестроила быт, не добавила ни институтов, ни инфраструктуры. Город продолжал жить своей повседневностью, почти не замечая, как его в очередной раз «переименовали на бумаге» — словно речь шла не о живом месте, а о строке в реестре.

Единственное, что по-настоящему зацепило местных, — неожиданная безликость нового имени. «Кемерово» звучало буднично и даже равнодушно — не то что привычный Щегловск и уж точно не то, что тогдашняя мода на громкие революционные топонимы: условный «Краснохимск» выглядел бы куда более ожидаемым. Почему выбрали именно это название — и что за смыслы в него вкладывали — впрочем, уже совсем другая история.

Особое место среди формальных дат занимает достопамятный 1721 год — ныне он официально считается датой «учреждения» Кузбасса и, соответственно, красной датой и для Кемерово. Но тут неизбежно возникает вопрос: открытия чего, кем — и, главное, для кого?

Многие историки, в частности Владимир Сухацкий и Вячеслав Тогулев, неоднократно отмечали: эта дата не является самостоятельной вехой в истории края.
Торговые, служилые и казённые люди жили здесь задолго до 1721 года — ещё со времён походов Ермака (1582). Донесения о «горючем камне» не повлекли за собой сколько-нибудь ощутимых последствий: искали-то вовсе не уголь, а серебряные и медные жилы. Строго говоря, промышленная добыча угля в регионе начнётся более чем через столетие — лишь во второй половине XIX века. Вот что значит держать паузу.

Если же выстраивать более осмысленную историческую линию, то отправной точкой с куда большим основанием могли бы стать основание Верхотомского острога в 1665 году или научное описание Кузнецкого угольного бассейна, выполненное Петром Чихачёвым в 1842-м. Однако такие даты — без эффектной округлости и символической простоты — оказались недостаточно «масштабными» для юбилейного канона и для большого, нарядного финансирования «стройки века».

Между тем, помимо придуманных и условных юбилеев, в истории Кемерово существуют действительно поворотные моменты — те, когда жизнь города менялась до неузнаваемости. В эти периоды она вставала на дыбы, ломая привычный уклад, и именно они, а не формально удобные числа в календаре, сформировали облик города, который мы знаем сегодня.

Перед вами — семь настоящих поворотных узлов в истории Кемерово, которые со временем почему-то отошли на второй план (вопрос риторический).

Всё началось в 1913 году, когда в незаметное село Усть-Искитимское, прижавшееся к реке Томь, пришло Российско-Французское общество Копикуз. До этого момента, по меркам Томской губернии, масштаб местной жизни был настолько ничтожен, что его даже не отметили на карте «Азиатская Россия» 1905 года.

Копикуз был основан в 1912 году с уставным капиталом в шесть миллионов рублей — суммой по тем временам колоссальной. В пересчёте на современные деньги это сотни миллионов долларов: по золотому содержанию — не менее 300 миллионов, а по экономическому весу и покупательной способности — скорее 600–800 миллионов. Иными словами, речь шла о проекте уровня крупной международной корпорации своего времени.

Общество объединило французские банки и российских предпринимателей. Возглавил предприятие французский инженер Жан-Пьер Барбье, получивший концессию на разработку угольных месторождений в Кузбассе.

До прихода Копикуза жители Усть-Искитимского — около трёх-четырёх тысяч человек — жили привычным сельским укладом: охотились, собирали дары тайги, сбивали масло на продажу, варили варенье из томских ягод. Земля кормила, но требовала тяжёлого и медленного труда. Экономика оставалась замкнутой, почти не выходящей за пределы ближайших рынков.

Появление иностранной компании резко изменило эту замороженную жизнь. Приехавшие специалисты — около двухсот человек — привезли с собой не только технологии, но и иной, европейский образ жизни: публику, избалованную удобствами. Им были нужны тёплые и удобные дома, обслуживание, бытовой комфорт, школы для детей, привычная еда и услуги — весь тот набор повседневной устроенности, без которого они не мыслили нормальную жизнь у себя дома, в Европе. С ними пришёл другой ритм: регулярные поставки, деньги, контрактная дисциплина, новые занятия и новые запросы. Вслед за инженерами и мастерами подтянулись и те, кто обслуживал их быт, — лавочники, плотники, извозчики, повара, прачки; вокруг «европейцев» стала быстро складываться экономика сервиса. Село, ещё вчера жившее по сезонам и церковным праздникам, начало подстраиваться под графики работ и потребности приезжих — и впервые столкнулось с демонстративной, почти театральной на местный вкус, культурой комфорта: с «гламуром и бурлеском» чужой повседневности.

Кое-что из этого «списка желаний» у местных уже имелось — прежде всего добротные дома. И тогда сработала смекалка: многие богатеи перебрались на выселки, а свои хоромы в центре начали сдавать приезжим. Так, почти незаметно для самих себя, жители Усть-Искитимского сделали первый шаг от крестьянского уклада к городской экономике.

Это заставило местных жителей по-новому взглянуть на саму идею заработка. Селяне научились делать деньги по-быстрому. Оказалось, что доход можно получать не только тяжёлым трудом на земле: куда выгоднее было обслуживать тех, кто хотел жить здесь так же, как жил в Европе или Санкт-Петербурге. Зачем гнуть спину в поле, если деньги теперь приходят вместе с выгодной арендой, обедами на заказ и побрить-постирать?

Усть-Искитимское ещё оставалось селом по названию, но жизнь здесь уже вышла из привычной колеи. В изменившейся повседности всё явственнее проступали черты будущего города.

Следующий переломный момент пришёлся на суровую зиму 1919–1920 годов, когда через Щегловск прокатился Ледовый поход Александра Колчака.

Это было похоже на апокалипсис: через город на восток — по маршруту Омск → Щегловск → Мариинск → Иркутск — двигался поток из примерно пятидесяти тысяч беженцев и более десяти тысяч подвод с имуществом. Среди них были и военные, и гражданские — все, кто пытался спастись от наступавшей Красной армии.
Дорога превратилась в гигантскую пробку. Мороз, усталость людей и лошадей, нехватка фуража быстро сделали движение почти невозможным.

Мариинский тракт был узкой просекой в тайге, где могла проехать одна подвода.
Когда стало ясно, что вывезти всё не удастся, командование приняло решение уничтожать обозы с продовольствием и оружием. Их жгли прямо на месте.

Этот затор превратил Щегловск не просто в перевалочный пункт, а в точку яростного столкновения сразу трёх сил. Город оказался зажат в кольце между отступающими колчаковцами, наступающими частями Красной армии и бандитами Рогова, действовавшими в округе. Здесь не существовало устойчивого фронта и чёткой линии противостояния — лишь бесконечные налёты, стычки, реквизиции и насилие: «Ты за кого будешь?» Власть стала миражом, и каждый выживал как мог.

Городская инфраструктура понесла серьёзные разрушения, но куда глубже оказался урон иного рода. Этот хаос не исчез вместе с уходом обозов и воинских частей — он осел в людях. Через Щегловск за короткое время прошли десятки тысяч чужих судеб, и город перестал быть замкнутым пространством. В нём смешались беженцы и военные, чиновники и дезертиры, крестьяне и авантюристы. Кто-то ушёл дальше, но кто-то остался — по усталости, по необходимости или просто потому, что дальше идти было некуда.

После этой зимы Щегловск стал иным. Население сделалось пёстрым и неустойчивым, с разорванными биографиями и обнулёнными социальными ролями. Люди, ещё недавно жившие в понятных рамках сельского или служилого быта, оказались вне прежних рамок. Опыт выживания в условиях распада власти сделал осторожность, недоверие и приспособляемость важнее старых норм порядочности и чести.

Изменилось и отношение к насилию. Оно перестало быть чем-то исключительным и стало частью пережитого опыта — не обязательно принятого, но уже знакомого. В городе закрепилось ощущение, что порядок может исчезнуть в любой момент, а защита — дело временное и ненадёжное. Щегловск вышел из этой зимы не просто разорённым, а внутренне переломанным.

Старые представления о стабильности и «нормальной жизни» больше не работали. Город научился существовать в условиях неопределённости — и именно этот опыт подготовил его к следующему этапу истории, когда хаос будет вытеснен жёстким, но понятным порядком.

Третий этап начался в 1921 году с приходом АИК «Кузбасс».

В город приехали иностранные коммунисты-романтики, мечтавшие построить идеальную коммуну — «рай на земле». Щегловск принял около семисот специалистов из тридцати стран; основными среди них были США, Голландия, Германия и Финляндия. Колонию возглавил голландский инженер Себальд Рутгерс.

На практике быстро выяснилось, что идею строительства «светлого будущего» разделяют далеко не все. Среди колонистов были не только «горячие сердца», но и прагматики, рассчитывавшие ухватить "длинный доллар". Однако для города это имело второстепенное значение. Все эти «понаехавшие», независимо от их мотивов, принесли с собой новую культуру повседневной жизни — иное отношение к труду и быту, к дисциплине и организации пространства.

За шесть лет Щегловск преобразился. Появилось более ста каменных зданий, была построена первая электростанция, заработал кирпичный завод. Сложилась новая система городского планирования, а центр сместился с левого берега на Красную Горку.

Впервые за свою историю Щегловск действительно стал походить на город — словно умылся, причесался и вдруг начал волноваться о вещах, о которых раньше и не задумывались: например, о чрезмерном выпасе коров в Рудничном бору.
Кому бы ещё недавно вообще пришла в голову такая "проблема"?

К началу войны Кемерово уже знал себя как город химиков и шахтёров. Но эвакуация промышленных предприятий придала его развитию иной масштаб и иную плотность. В город перевозили не просто оборудование и станки — вместе с заводами сюда приезжали люди, со своими навыками, привычками, представлениями о работе и жизни.

Октябрь 1941. В Кемерово прибыл Орехово-Зуевский завод пластмасс. Вместе с ним приехали около пятисот рабочих и инженеров. Уже в январе 1942 года предприятие заработало под новым именем — «Токем».

Ноябрь 1941. Был эвакуирован Харьковский электромеханический завод — почти восемьсот специалистов, которые в 1942 году составили основу будущего КЭМЗа.

Декабрь 1941. В город прибыл завод «Прогресс» с тремястами работниками; в январе 1942 года здесь началось производство пороха.

Наконец, в январе 1942 года в Кемерово приехала «Строммашина» — ещё четыреста рабочих, инженеров, техников; вскоре завод получил новое имя — «Строймаш».

Всего за короткое время в город прибыли около двух тысяч специалистов. Для них строили цеха, жильё, временные посёлки — всего появилось пятнадцать новых производственных корпусов. Промышленное производство выросло втрое, но куда важнее было другое: Кемерово стремительно наполнялся хорошо образованными людьми.

Война сделала этот процесс необратимым. Город окончательно перестал быть местом временных проектов и начал жить как крупный индустриальный организм — с плотной рабочей средой, жёстким ритмом и новым чувством собственного веса.

После этого наступил долгий период затишья — Кемерово почти исчез из заголовков советских новостей. Город жил своей размеренной, провинциальной и в целом предсказуемой жизнью. Однако в 1989 году он вновь громко заявил о себе.

Именно тогда кузбасские шахтёры оказались в центре масштабного протеста, который начался с, казалось бы, предельно простых и приземлённых требований — уважения к человеку труда, «хлеба и мыла», элементарного человеческого достоинства. Но очень быстро этот разговор вышел за рамки бытовых жалоб и стал политическим.

События развивались стремительно. 10 июля началась забастовка, 11 июля прошёл многотысячный митинг на площади Советов, 15 июля стартовали переговоры с правительством, а 20 июля было подписано соглашение. Шахтёры требовали повышения заработной платы, улучшения условий труда, реальных социальных гарантий — и одновременно всё настойчивее говорили о необходимости политических перемен.
Расхожее утверждение о том, что шахтёры «развалили СССР», безусловно, преувеличено.
Однако их выступления стали важным симптомом и катализатором происходящих процессов. Это был момент, когда люди тяжёлого индустриального труда — те самые, на которых десятилетиями держалась советская экономика, — публично заявили о своём несогласии с существующим порядком.

Кемерово вновь оказался в точке перелома. И, как и прежде, история города дала о себе знать не через юбилейные даты и официальные постановления, а через живую, конфликтную и болезненную реальность.

Шестой этап пришёлся на 1998 год — время знаменитой «рельсовой войны».

К этому моменту на ряде шахт задолженность по заработной плате достигала семи и более месяцев. Обострение кризиса в угольной отрасли совпало с так называемым «делом писателей», когда в СМИ просочилась информация о том, что «ведущие реформаторы» — Анатолий Чубайс и Альфред Кох — получили аванс в размере 90 тысяч долларов каждый за ненаписанную книгу о построении рынка в России. Этот контраст — между невыплаченными шахтёрскими зарплатами и авансами за будущие тексты — стал мощным раздражителем. Уже в январе шахтёры Приморья попытались перекрыть Транссибирскую магистраль. Среди их требований было и обращение, адресованное лично Чубайсу: написать книгу о судьбе шахтёров и передать гонорар на погашение долгов по их зарплатам. Формула была почти гротескной, но в ней точно схватывалось настроение времени.

По-настоящему масштабной «рельсовая война» стала после того, как горняки Анжеро-Судженска заблокировали Транссиб. Ситуация поначалу не выглядела катастрофической: развитая железнодорожная сеть Кузбасса позволяла пускать поезда в обход. Однако уже к 20 мая к акциям протеста присоединились другие города области, и движение по «великому сибирскому пути» оказалось полностью прервано.
Восток страны был фактически отрезан от центра. Встали почти триста пассажирских и более трёхсот пятидесяти грузовых составов.

22 мая в Кузбасс прибыла правительственная комиссия с чрезвычайно широкими полномочиями. Судя по всему, ей было предписано обещать что угодно — лишь бы возобновить движение по магистралям. До нас дошёл уникальный по своей абсурдности документ, подписанный представителями бастующих с одной стороны и главой комиссии, заместителем председателя правительства Олегом Сысоевым, — с другой. В первом же пункте значилось:
«Отправить Борис Ельцина Б. Н. в отставку. Срок исполнения — 1 июня 1998 года».
30 мая губернатором области был назначен Аман Тулеев.
5 июня блокада была снята. Это привело к запуску новых социальных программ, реструктуризации угольной отрасли и изменению системы управления регионом.

С приходом Тулеева начался новый, почти двадцатилетний период относительной стабильности — и одновременно глубинного застоя.

Со временем всё отчётливее проявлялось и другое обстоятельство: стиль управления Аман Тулеева был по сути площадным — рассчитанным на эффект, жест и публичную демонстрацию власти, но не на вдумчивую работу с деталями и не на тщательный подбор управленческой команды.

В сущности, у Тулеева так и не сложилось команды в подлинном смысле слова.
Он жёстко делил окружающих на «своих» и «чужих», не оставляя пространства для профессиональной дискуссии или самостоятельных решений. «Своими» в итоге становились не столько сильные управленцы, сколько конформисты — люди, для которых лояльность оказывалась важнее компетенции и которые никогда не позволяли себе публично возражать Хозяину Кузбасса.

Такая система могла обеспечивать внешнюю стабильность и управляемость, но она же постепенно выхолащивала инициативу и ответственность. Решения принимались наверху, обратная связь исчезала, а город и регион всё чаще жили не по логике развития, а по логике удержания контроля.

В этом смысле трагедия в "Зимняя вишня" стала для Кузбасса тем же, чем Чернобыль для Советского Союза.
До этого момента могло казаться, что система в целом работает: есть контроль, есть вертикаль, есть уверенность в управляемости. Но затем — внезапная катастрофа в самом, казалось бы, «мирном» и безопасном месте. И вдруг выясняется, что за внешним порядком скрывается цепочка отключённых сигнализаций, формальных проверок, запертых выходов и размытых зон ответственности.

Как и в случае с Чернобылем, дело было не в одной аварии и не в одном конкретном виновнике. Авария лишь высветила главное: сама система оказалась неработоспособной, неспособной ни предотвратить катастрофу, ни честно и эффективно на неё отреагировать.

После Чернобыля стало невозможно делать вид, что советская модель управления технологической сложностью безупречна. После «Зимней вишни» — что региональная вертикаль власти, основанная на лояльности и показном порядке, способна обеспечить реальную безопасность.

И там, и здесь трагедия стала не началом кризиса, а моментом его публичного проявления — точкой, после которой прежний язык оправданий перестал работать.

Начался трудный и не всегда последовательный переход к другой модели управления — более формальной, более институциональной, менее персонализированной. Она лишена прежней эмоциональной ясности и простых фигур, но именно поэтому потенциально устойчивее. В ней меньше жестов и больше процедур, меньше символов и больше скучной, незаметной работы.

Удалось ли окончательно сделать этот переход — вопрос остаётся открытым. История Кемерово учит осторожности в выводах. Но одно ясно уже сейчас: после 2018 года город больше не может жить так, словно трагедия была случайностью, а система — в целом исправной.
И, возможно, именно это — самое важное наследие последнего переломного этапа: не новые здания и не новые программы, а утраченная навсегда возможность не замечать собственных слабостей.